В затишье 1943 года, в небольшом мошаве на севере Израиля, носила Дנה Коэн траур по погибшему на фронте мужу с таким достоинством и благородством, что соседки смотрели на нее вполглаза с завистью, но и уважением, поневоле признавая в ней стойкую женщину. Ее новый избранник казался слишком идеальным, чтобы быть настоящим, и ждала вся округа, когда же сорвет он свою маску. Только маска слетела не с него с их взрослой дочери, когда та попыталась вернуть утраченное
Утро и вечер в мошаве Дגן были покрыты прозрачной дымкой, жизнь текла размеренно, по старым законам. Дана Коэн, высокорослая, с ясным взглядом, вызывала уважение у всех соседей этим не шумели, как вилами по железу не били, а доверяли как прочному мучному хлебу субботнему. Про нее говорили: חזקה כעץ זית, крепкая, как олива; слово свое держит, трудится без каприза. Замуж вышла Дана за Йоава Коэн, едва ей исполнилось восемнадцать. В 1937-м у них родилась Ноам, а год спустя Яэль.
Могла бы жизнь быть сладкой песней? Нет, в их доме разливалась порой и горечь не умел Йоав справляться с собой, бутылка арака на субботней трапезе часто перерастала в бурю. Уйти? Даже мысли не возникло ни строгие родители-работяги, ни соседи не поняли бы. Муж пьет? Так у всех свое бремя; не бегут же все в Тель-Авив за новой судьбой. Кто-то и без мужей вытягивает и дом, и детей, и поле, и коров на склонах Кармеля. Да и при всех недостатках был Йоав опорой, פרנסה кормилец по мошавному счету.
Дана не жаловалась. Как научили бабушки: מה שבחרת, תלכי בו עד הסוף что выбрала, так и иди до конца. Благоустроенным был двор, дом сиял, из уст о муже ни у кого дурного слова не услышишь.
Казалось, Йоав понимал и ценил силу Даны. Руку не поднимал, про жену говорил уважительно и честно.
דנה, אשרייך, шептала соседка Рахель, יואב שלך, כמו זהב, עדין איתך, לא צועק, לא פוגע. שלי כמו דוב במערה, כל היום זועף.
Дана не спорила, просто молчала. Ее мама учила: ценить то, что есть, и не плакать о том, чего не будет. Редким словом ласковым радовалась, а ночью, когда от Йоава пахло алкоголем, стискивала зубы и слушала, как спокойно спят дочери. И пустота медленно заполняла ее сердце холодная и липкая.
В 1941 году раздалась война в эти края пришли вести о мобилизации, мужчины прощались, мошав опустел. Дана не могла себе признаться в этом, но страшного горя на душе не было. Все эти годы она была и матерью, и отцом, и работницей. После мужа лишь выжженная ячейка, куда слезы не проникли.
Но не была она железной. Пять лет не шутка. Да и две дочери, Ноам и Яэль, не из воздуха родились. Когда в 1943-м принес ей почтальон тот самый листок נפל בקרב, сердце не разбилось, а словно покрылось коркой тяжелого льда. Ночью выплакала свое одиночество в подушку, чтобы не разбудить девочек, а наутро снова печь топить, кур кормить, Ноам в школу вести. Горе подождет.
לא רואים עלייך כאב, шептала Рахель, את כבר מחייכת ליד כולם.
מה הועלת לציבור בדמעות שלי? тихо отвечала Дана, глядя на пустые грядки за окном. צריך לגדל ילדות, להחזיק בית.
Работала голова: где заработать несколько лир, как увеличить картофель в огороде, где раздобыть вола на зиму. על הדמעות שלי אין זמן.
Рахель лишь пожала плечами. Кому судить женщину, что держит дом на себе?
Дана, работая на местной почте, знала новости, радости, беды округа. Треугольники писем, похоронки, скромные посылки, редкие переводы вот ее будни в годы войны. После 1945-го мужчины возвращались, и зашептались в мошаве: Посмотри вдове Коэн сватаются!. Не каждая юная девушка о таком женихе мечтала.
כפי הנראה, מיכה בן דוד, הנגר, מתעניין בך, делилась подругой Рахель, припадая к лавочке у почты. כל מכתב עובר דרכך, רק להגניב עוד מבט.
מגרה איך אפשר למצוא סיבה לקבל עוד מעט דבש או תמרים, посмеивалась Дана, связывая пачку газет.
Стали сватать других, дочери одиноких отцов водили пап знакомиться.
Что ждешь, דנה? не отставала Рахель, вдовы ищут мужское плечо, а ты, כמו מלכה בתורה.
אני לא מחפשת כלום, устало отвечала Дана, לא צריך לי בעל” בשביל גבריות ריקה. заняла свое и хватит: ни счастья, ни помощи, одна хлопота.
ומה עם הבנות? упрямо повторяла Рахель.
Всегда думаю о них. Горе не по наружности, а внутри. Я не хочу дочь, чтобы чужие רצו שתגהץ להם בגדים ותודה על מרק דל.
Такая уж она была не у всякой в мошаве хватило бы духу. Может, первый неудачный опыт навсегда изменил ее подход. Все, что может сделать мужчина в доме, она или сама умела, или нанимала за несколько лир. Свобода, хоть и была в ней горчинка оказалась дороже сомнительного уюта.
1948 год.
Ноам исполнилось двенадцать, Яэль одиннадцать. Примерные, трудолюбивые девочки, понимали маму с полуслова; ее немногословная нежность проявлялась в заботе, тепле, свежем хлебе вечерами.
И вот появился в их жизни Шай, сначала незаметно мама стала напевать, улыбка держалась дольше, и в доме словно потеплело. Шай приехал из кибуца, помочь старенькой тете с ремонтом; услышал, что Дане нужен работник крыльцо покосилось, и предложил помощь. Дана привыкла поучать работников, указывать но тот работал молча и уверенно.
בקשה, בעלת הבית, сказал Шай, приглашая на осмотр. Новое крыльцо стояло наверняка. Дана протянула ему оплату, но тот сказал:
אולי עדיף תה ועוגה למשהו קטן כזה, улыбнулся он просто.
Слово за слово разговор за чашкой чая и мятного печенья. О крыше, о соседях, о том, как пережить очередную засуху. Сначала вошла Ноам поприветствовала и ушла. Яэль, наоборот, загорелась, болтала с гостем о школе, о любимой кошке Тамар, а Шай рассказал о своем детском псе Бенци.
С тех пор Шай стал помогать во дворе, иногда без просьбы. Сначала с Яэль подружился, потом и Ноам разговаривала с ним долго о книгах и музыке. Приносил Шай иногда полевые цветы мацыот и רקפות.
נגמר החופש, как-то сказал он Дане. צריך לחזור לקיבוץ. טוב לי להכיר אותך, דנה.
ומתי תבוא שוב? спросила она тихо, не в силах скрыть волнение.
לא יודע, אולי בעוד חצי שנה, אולי יותר.
Когда ушел, Дана тихо плакала у двери. Одиночество вдруг наскочило не привычная пауза, а настоящая пустота.
אמא השתנתה, заметила Ноам сестре. יש בה שמחה וגם עצב.
שמתי לב, ответила Яэль. כששפכתי מרק, היא לא התעצבנה. רק נאנחה.
Сама Дана не понимала, что в ней происходит. Жила ведь так прежде, держалась. А теперь тоска сладкая и горькая одновременно разъедала изнутри.
Однажды в мошаве умерла тетя Шая. На ее похороны Шай приехал, и вновь их пути пересеклись.
אינני יכול יותר כך, однажды признался он, взяв ее за руки. נחליט את אלי או אני אליך.
Два года еще ездил Шай из кибуца, а Дана бывала у него в гостях. Открылась у него была жена до войны, да когда с фронта вернулся, та уже вышла замуж вновь.
לא כועס, грустно улыбался Шай, אני במלחמה, והיא רצתה חיים מלאים.
Детей не было. Потому к Ноам и Яэль относился, как к собственным.
קשה לעזוב את המושב, הם לא נותנים דרכון בלי אישור, призналась как-то Дана. תעבור אתה אלינו. Ты же водитель, а у нас нужен перевозчик для молока.
Так Шай перебрался в Дган. Дана словно расцвела он был ей и опорой, и утешением, и надежным спутником. Через несколько лет Ноам закончила школу, собиралась учиться на медсестру в Хайфе.
עוד צעירה, לא הייתי משחררת, тревожилась Дана.
תשחררי, уверил Шай. Йש לה דעת בראש. תרצה תחזור, לא תסתדר שם. זו הדרך שלה.
Ноам училась хорошо, летом после первого курса приехала домой и тут же заплакала:
אני בהיריון, выдохнула она, закрыв лицо руками.
Дана взглянула дочь худая, под свитером намечался округлый животик. Готова была вспылить, но Шай мягко улыбнулся, предложил воды, сел рядом:
לא יצא לי להיות אבא, אז כנראה אהיה סבא, попробовал пошутить и приободрить. למה דמעות, ילדה? מי אבא?
אין, сквозь слезы прошептала Ноам, הוא אמר שזה לא עניינו.
История кино, солдат, мороженое на улице Алленби Как только узнал про беременность исчез.
מי שמע שמילדין ילדים עם סרט וקינוח? выдохнула Дана, но Шай остановил ее:
יהיה בסדר. אנחנו נשמח לתינוק. אולי עוד הוא יתעשת ויהיה ל”פלה” אבא.
איזה פלא? спросила удивленно Ноам.
פלא שיוולד, улыбнулся Шай. И так уверенно сказал, что дочь засмеялась сквозь слезы.
ואם תהיה בת?
אם טעיתי תבחרי שם יפה, подмигнул он.
Поддержка заполнила дом. Дана вязала пинетки, обсуждала с дочерью академический отпуск. Решили: Ноам рожает здесь, потом возвращается учиться.
ומי ישמור? спросила Дана.
אנחנו, коротко ответил Шай.
Увидела Ноам заботу, и впервые почувствовала, что здесь ее настоящая семья.
אשמח להחזיק את פלא שלנו, мурлыкал Шай, колыша кричащую дочку. Родилась девочка назвали Лיבי. Но Шай шутя звал ее פלא, и так прижилось, что вся семья называла малышку то Либи, то פלא.
Дана видела, как муж, немногословный и суровый, нежно держит малышку вся злость и упреки таяли.
אל תכסחי את הבת יותר מדיי, говорил как-то Шай. היא הרי העניקה לנו מתנה כזו. כבר לא מדמיין חיים בלי פלא שלנו.
לפעמים נדמה לי, шептала Дана, гладя его по плечу, שהיא שלנו, ולא נכדה.
גם אני מרגיש כך, признавался он.
Когда Ноам уехала учиться, Либи было восемь месяцев. Дана пошла работать посменно, Шай устроился возить творог на рынок. Они вертелись вокруг малышки, находя в этом утомительном труде настоящее счастье.
אמא, היית כזו גם איתנו? спросила как-то Яэль, видя, как мама целует пухлые пятки Либи.
לא, честно ответила Дана. החיים לקחו אותי, הקשיחו. עכשיו כאילו נולדתי מחדש. עם שניכם אני אמא מחדש.
Яэль не обиделась. Любила племянницу беззаветно, а вот понять сестру как она ушла, было трудно.
Годы шли. Либи росла в любви, знала: ее мама Ноам, работает в Хайфе. Но родной дом здесь рядом с бабушкой Даной и дедушкой Шаем.
Однажды Ноам попыталась забрать дочь, сперва перед школой, потом, когда у нее появились двойняшки, в надежде получить помощницу по дому. Но натолкнулась на железную стену: впервые Дана твердо сказала, что отправит дочь, а не внучку. И Шай был рядом על נכדתי אני נלחם עם כל אחד. Ноам отступила Либи не плакала при расставании.
Корни.
Либи закончила в мошаве школу, выбрала учиться в университете. Со временем прозрела: дом это не просто стены, не только земля и смоквы.
У нее был дом Коэн запах халлы по пятницам, шорох пустынных деревьев, бабушка Дана с руками в синяках и неизменной нежностью, дед Шай, который и в старости звал ее פלא שלי הקטנה.
Либи приезжала каждое лето, помогала в саду, вечерами слушала истории на крыльце, ремонтированном Шаем много лет назад. Видела, как его рука всегда на плече Даны и улыбалась, слыша слова, сказанные им однажды:
לא עזבתי לעמק. הגעתי הביתה. שורשים אינם רק במקום הלידה הם צומחים היכן שנותנים להם מקום בלב, איפה שמחכים לך, מבלי לדעת בכלל.
Дана провела рукой по его руке, смотрела на высокий подсолнух у ворот.
וגם פרח, прошептала, מוצא את השמש פעם נוספת, גם כשהיה נדמה שכבר הגיעה תקופת השקיעה.
Либи слушала их и понимала: главное наследие не дом, не земля, а укрепленная, тихая мощь любви, ожидания и заботы.
Где бы жизнь ни унесла ее корни навсегда останутся здесь, в этом доме, под этим небом, возле двух подсолнухов, нашедших друг в друге свое настоящее, светлое солнце.
И тот, кто научился ждать, обязательно дождется счастья. Главное не сдаваться и не бояться начать все сначала, когда кажется, что все хорошее уже было.
