Кардиולוג Бар-Ори зашёл в санаторий в Нетании отдохнуть, подумал поваляться под звёздным небом, где пляжи такие, светятся даже ночью. Решил побриться, приготовиться к вечеру кому за сорок уж начато, хоть ему за шестьдесят, но кто тут пересчитывает года? Годы размылись, как кофе по утру в киоск в Йоффо.
Вдруг в номер влетает женщина ей и описаний не хватит; чтобы её вообразить, талант нужен как у Рыбаковой, можно разве что показывать по ней пальцем, как на лекции в университете и говорить хриплым голосом: “Вот так, девушки, и выглядит смысл слова ‘ишá’ (אִשָּׁה)”. На ней школа жизни ручкой по ней водить, мол, женщина состоит из… тканей множества эпох. У неё живот говорит собственным голосом, а помада алая, будто мецева на перекрёстке Хайфы.
Эй, как замечательно, что самый уважаемый кардиолог Бар-Ори решил приехать отдыхать именно сюда! кричит она, и лицо у неё в пятнах от загара и волнения. Тут сейчас завхоз больного в процедурную везёт, а наш кардиолог в Беэр-Шеве застрял, а инфарктов у нас не планируют, они сами решают, когда случаться, говорит женщина так, будто сама распоряжается ритмом сердец.
Бар-Ори ощущает, как сон становится вязким, а её слова повторяются, словно дубль на воспроизведении. В ней тяжесть полутора центнеров, за душой лавина. Помада алым пятном в центре лица печать бабушкиных поцелуев на пороге дома в Петах-Тикве. Против таких женщин объяснять бессмысленно, даже если ты волшебник от медицины, если рядом завхоз в халате от Кастро и медсестра в костюме Снеговика, как будто с Пуримского бала.
Он вступает в процедурную, где мебель скользит по плитке, как рыбы в Кинерете. Там же завхоз глазами вращает странно, как будто только что крутил хумус ложкой. На каталке мужчина тихий, с медкартой на груди, борода кустом, взгляд ускользает. Похож то ли на седьмиклассника, то ли на учёного из университета имени Бен-Гуриона.
Он бредит, сообщает завхоз голосом, пропитанным запахом консервированной рыбы. Всё роза да роза. Думает, что в цветочном магазине среди ароматов.
Медсестра меряет давление у неё волосы пахнут гранатовым шампунем и говорит вслух: плохо. Семьдесят на пятьдесят. Даже оно падает, линии кружатся, говорит она и вдруг начинает смеяться так, что комнату наполняет эхо. Бар-Ори чувствует по коже дрожь; в карте отмечено, что сто восемьдесят на сто это для этого мужчины просто утренняя пробежка.
Бар-Ори глазами ищет спасение, но тут тишину пронзает рыдание медсестра плачет. Он ей, мол, ну что ты?, а она отвечает: Человека жалко…
Бар-Ори покрывается невидимой тревогой, во сне она разноцветная, как стеклышки в калейдоскопе.
Адреналин давай, баритон его отзывается в простенках, руки дезинфицирует спиртом Галилеи. Знаешь, что это такое? Куда набирать?
Медсестра сквозь слёзы причитает Ой, как жалко же этого мужчину! и прислоняется косяком к стене. Бар-Ори сам берёт нужное, сам заполняет, всё во сне делается самому, никто не помогает.
Завхозу никогда не снились такие иглы этой, наверное, можно пиратов отгонять в Яффском порту. Ни одна задняя часть тела не осталась бы спокойной при виде этого острия. У завхоза зрачки собираются в кучу, колышется, сероглазый, медсестра рыдает. Всему сну хочется влепить ей пощёчину, но вдруг наваждение что если это не спасёт, а вспыхнет свет на три этажа санатория?
Бар-Ори устал в этом сне нашёл нужное место на груди, воткнул иглу. Тут же завхоз падает, словно подсолнух после ветра.
Ой, завхоза жалко!.. залетает новый мотив от медсестры.
Да что вы все делаете?! голос Бар-Ори пугает пространство. Где нашатырь?!
Они умрут?! Ой, только бы мои глаза этого не видели…
На столе лампа тяжёлая, чугуная, резная, на ней выбито Давид лечит льва от стенокардии, весит не меньше, чем вся тревога Королевы Эстер. Бар-Ори думает оглушить всех лампой, но передумывает. Кричит о дисциплине, неясно даже теперь, кто врач, а кто чаёк заваривать пришёл.
Вдруг бородатый больной с закрытыми глазами приподнимается, как лицевая сторона сидения.
Только здесь без хулиганства, строго осаживает его медсестра, рукой его голову прижимает к каталке намертво. Нашатырь, конечно, в шкафу.
Завхоз так исчез из сна, что даже пульса не сыскать. С каталки рука бородача вновь слетела. Улетел? Спросит Бар-Ори сам себя.
Давай массаж! кричит Бра-Ори завхоза из-под каталки за лодыжку вытаскивает.
Медсестра мужчину переворачивает на живот, юбку задирает выше талии, уже собралась через каталку перелетать, как во сне бывает.
Сердечный массаж, не балет, хлопцы санаторные! орёт Бар-Ори.
Она бородача переворачивает снова, садится верхом, каталка прогибается, Бар-Ори слышит треск. Завхозу нашатырь в нос суёт, смотрит на сцену. Сто пятьдесят кило медсестриного житейского опыта на шестьдесят пациента из мужчины воздух выходит, как из разбитого на Приморском бульваре насоса.
Бар-Ори заводит завхоза и сажает его рядом на кушетку, словно кальмара разложил, хватаешь за любую конечность, а остальные ускользают. Медсестра уже почти раскрошила больного Бар-Ори выдёргивает её, ей нашатырь под нос, сажает рядом с завхозом. Сидят, как куры в ожидании Судного дня, ватка в носу, у одной юбка до шеи, у другого штаны сползли до колен бригада МАДА. На нашатырь никто не реагирует.
Вдруг больной снова поднимается, глаза всё закрыты, медленно поворачивает голову. Завхоз, увидев это, замыкается и валится вперёд там, где лоб касается керамогранита, расходятся лучи, как от ханыкии.
Друзья… говорит больной, глаз не открывает. Прошу вас, не лечите меня больше.
И вот рассказывает. Он прирождённый гипотоник, когда перед дождём на Мёртвом море, его сдувает сквозняком по полу. Это не его вина, он рос таким, жил с этим. Его рабочее давление восемьдесят на пятьдесят. Иногда пониже, тогда эспрессо в стаканчике из Арома всё решает. Но точно не решит, если на него ещё раз сядет судьба этой женщины с ожерельем из шариков для боулинга. Он уже думал: всё, Розочка вернётся из туалета, удивится. Болеет она, а лежать ему.
Бар-Ори во сне теряет цвет. Хватает медицинскую карту Ярдана Розенблюм там написано. Вспомнил: ехал сюда, думал познакомлюсь с местной дамой, может, роман в стиле Хилель… А теперь вдруг понял всю охоту отбили.
Это что? спрашивает у медсестры.
Карта, отвечает она, ватка торчит, как побег на ветке инжира.
Но это не Розенблюм Ярдана, замечает Бар-Ори. Это Лев Розович, минимум.
Как лечащий врач, должны были это заметить.
Вот уж…
Друзья, поясню вмешивается больной сквозь сон. У меня тут жена, принёс Ярдане питьевой йогурт. Она ушла в туалет, карту рядом оставила. Тут мне плохо стало, и этот мужчина, который сегодня опроверг Тору и традицию, меня на каталку закинул. Было мне худо, а теперь бодро. Если бы не ваши лица цвета гранатового сифа, вообще бы жизнь пошла на лад. Теперь никакой гипотонии всё преодолено. Сейчас поднести мне зажигалку снизу улечу в космос посмотреть, как там лунные вечера. Давление моё отличное и стабильное как пропуск в Иерусалим по пятницам. Я не знаю, что мне вколол этот герой, но спать не буду лет десять как раз на очередную диссертацию накоплю идеи.
Предлагаю, говорит медсестра тихо, когда мужчина с питьевым йогуртом уходит, нас тут не было.
Бар-Ори снова готов схватиться за лампу, но дочь Авраама его опережает:
Завхоза я беру на себя.
Бар-Ори в санатории так и не познакомился ни с кем.
