Почти год встречаюсь с женщиной, не жалея ни времени, ни шекелей ни для неё, ни для её внука. Но стоило мне попросить у неё домашний бурекас с собой, сразу понял, на каком я месте.
Официант осторожно поставил перед нами пластиковую коробку, куда уже упаковали почти не тронутый кусок шоколадного торта. Мири с видимым удовольствием придвинула коробку к себе. Мы сидели в хорошем кафе в центре Тель-Авива, фоном звучала еврейская музыка, а у меня внутри копилось какое-то неприятное чувство обиды.
Мы с Мирьям вместе почти год. Мне пятьдесят восемь, ей пятьдесят четыре. Оба взрослые, с багажом прошлых браков, разводов, выросших детей и, конечно же, внуков. У меня двое: мальчик и девочка. У неё один обожаемый внук, Йоавчик шестилетний луч света, которого я видел всего пару раз мельком, но о котором, мне кажется, знаю больше, чем о своих кардиограммах.
Мири положила контейнер в сумку и одарила меня той самой нежной улыбкой, от которой когда-то я растаял.
Йоавчик просто обожает всё с шоколадом, сказала она. А я наелась, больше не хочу сладкое. Зачем добро пропадать, верно?
Я молча кивнул, подозвал официанта и оплатил счёт, конечно, включая и торт, и мой аффогато, и её салат с халуми. Деньги не проблема, я не разорюсь. Но дело ведь не в сумме, а в той системе, что за последнее полугодие невидимо выстроилась между нами. Я упрямо делал вид, будто так и должно быть, списывая всё на “бабушкину заботу”. При каждом удобном случае и обычно за мой счёт Мири уносила домой всё, что можно было взять, чтобы порадовать своего ненаглядного Йоава.
Первый тревожный звонок был три месяца назад, когда пошли мы на новую премьеру в кинотеатр “לב”. Я купил билеты, встали в очередь за угощениями, и Мири попросила самое большое ведро карамельного попкорна и спрайт.
Я ещё удивился: обычно она следит за собой, редко позволяет себе сладкое. Подумал, решила раз порадовать себя. Сели, свет погас. Я потянулся к попкорну, взял горсть. Мири держала ведро на коленях, прикрыв крышкой специально попросила на кассе и сама не ела ни зернышка.
Почему не ешь? прошептал я. Вкусный же.
Ой, не хочу, шепнула она. Йоав сегодня у меня ночует. Он вне себя от счастья от такого попкорна, мама с папой ему редко покупают. Вот и решил порадовать.
Я чуть не подавился своим напитком. Получалось, что я купил ведро попкорна вовсе не нам, а её внуку причём без предупреждения. Она просто решила, что так будет. Весь фильм было как-то неловко: есть неудобно, ведро будто под охраной. Отвёз её домой, она с сияющими глазами вышла с попкорном, а я чувствовал себя посыльным, который ещё и заплатил за заказ.
Жила она не бедно: зарабатывает хорошо, красиво одевается, ездит на новой машине. Тут не в нужде вопрос.
По-настоящему меня задела ситуация на прошлой Шаббат. Она пригласила меня к себе на обед, пообещала фирменные бурекасы, о которых столько говорил. Я тоже с пустыми руками не приехал привёз бутылку белого вина, свежие фрукты, поднос с рибой локс, чтобы добавить уюта. По всей кухне шёл сногсшибательный запах выпечки.
На столе большая миска под полотенцем. Внутри гора румяных бурекасов, блестящих, домашний свет, не иначе. Мири заварила чай, выложила мне на тарелку пять штук.
Ешь, Гиль, улыбнулась она мягко. Пока горячие.
Бурекасы были потрясающие. Я съел три с картошкой, два с сыром, наелся досыта. Сидели, болтали, открыли вино, расслабились. Подумал: вот он, настоящий душевный покой.
Мири, это настоящее чудо, откинувшись, сказал я. Вечером ко мне приедут внучата, дочь привезёт на выходные. Дашь мне бурекасов? Пусть попробуют наконец-то домашние, а не заводские, дочка редко готовит.
Вот тут на глазах Мири изменилась. Только что улыбалась, была родной как вдруг будто выключатель щёлкнул: улыбка исчезла, взгляд стал острый, напряжённый.
Ой, Гиль… протянула другим голосом, в котором было и извинение, и жёсткость. Я бы с удовольствием, но не могу много дать. Йоавчик ко мне вечером приедет, я же в основном для него пекла.
Она подошла к миске, где, клянусь, было больше тридцати бурекасов. Достала прозрачный пакетик и положила мне… три штуки. Два с картошкой, один с сыром.
Вот, сказала она и протянула мне этот миниатюрный кулёк. Угости малышей. А то на Йоава на вечер не останется.
Я смотрел на этот пакетик, а лицо уже горело от обиды. В миске гора выпечки, только что я принёс ей вино и фрукты, никогда для неё ничего не жалел. И вот она экономит на моих внуках несколько бурекасов?
Мири, да там же целая гора! попытался я сгладить, хотя внутри уже всё закипало. Твой Йоав столько не съест. Моим хотя бы по два дай, их же двое.
Она прижала уголки губ, вновь прикрыла миску полотенцем будто обороняется и чётко сказала:
Гиль, я продукты считала. Я Йоаву пообещала бурекасы. Не обижайся, не могу раздавать. Ты поел? Тебе понравилось? Рад за тебя. А это для внука.
Для неё это было “раздать”. Как будто я чужой, который пришёл за подачками, а не тот, с кем она строит отношения, кто только что пополнил её стол деликатесами.
Почему для неё я оказался ниже собственного внука?
Через полчаса я уехал, сославшись на дела. Эти три бурекаса лежали на переднем сиденье, и запах, что минуту назад казался домашним, теперь отдавал чем-то фальшивым. Я пытался понять, что у неё в голове, но ответы не радовали.
В моём понимании, в паре сначала двое взрослых. Мы база. Дети, внуки конечно, важны, но всё же потом. Для Мири всё иначе: центр её мира шестилетний Йоав. Он всё. А я кто? Удобный банкомат? Кто оплачивает кафе, кино и попкорн на вынос?
Когда я плачу это “мы же как семья”, несмотря на то, что год вместе это ещё не семья. Когда же я прошу бурекасы для моих это уже “я не могу раздавать”. В итоге получилось, что её внук привилегированный наследник, а мои будто случайные. И она даже не поняла, как странно выглядело вручить взрослому мужчине жалкий кулёк, прикрыв всё остальное полотенцем.
Дома внучата уже были у меня. Дочь, уставшая, разбирала покупки.
Папа, пахнет бурекасами!
Я передал этот самый пакет, чувствуя внутренний стыд.
Это от тёти Мири, попробуйте, тихо сказал я, избегая встречаться с глазами дочери.
Бурекасы исчезли за пару минут. Вкусные, конечно.
А ещё есть? спросила внучка, облизывая пальцы.
Нет, малышка, больше нет, ответил я, вышел на балкон покурить.
Стоял и смотрел на огни Яффо, думал зачем мне такая Мири? Зачем мне женщина, для которой мои деньги общие, когда дело касается её внука, а свои бурекасы “не прикосновенный запас”? И не в выпечке дело: хлеба могу купить любого. Здесь только вопрос отношения.
Вечером Мири позвонила, заливалась счастьем: “Йоав приехал, наелся бурекасов, смотрит мультики”. Я слушал молча. Хотел ответить: “А мои дети тоже спросили, есть ли ещё, а мне пришлось сказать, что нет”. Но промолчал.
У вас бывало такое? Когда всё лучшее своей семье, а от вас ждут только помощи и затрат? Стоит ли поднимать этот разговор? Или я просто слишком чувствительный и зря ворчу?
