Отец мечтал о сыне, а родилась «бесполезная» дочь, которую он вычеркнул из сердца. Но спустя годы именно эта «нежеланная» девчонка, прошедшая через унижения и одиночество, станет для него единственной опорой и научит весь жестокий мир уважать себя
Когда Гиль Бен-עמי услышал в офисе лесной конторы госконтроля, что у него родилась дочь, а не ожидаемый первенец-сын, его застал тот самый вечер, когда на предприятии выдавали зарплату. Уже почти все мужики разошлись по домам с теплыми купюрами шекелей, гремя пустыми бутылками из-под Кнера, а Гиль топтался у проходной в полном раздрае, сжимая в руке смятые купюры.
אוי ויי, איזה מזל נאחס пробормотал Гиль сквозь зубы, смачно плюя в пыль. כמה ביקשתי ממנה בן, והיא מביאה לי ילדה. מי צריך בנות?
Внутри у него все вскипело от досады и злости на жену, Яэль. Так вскипело, что идти домой в пустую квартиру, где теперь даже бабин голос не услышишь совсем перехотелось. Пока Яэль с малышкой мается в отделении для рожениц Сороки, Гиль молча набил рюкзак: немного белья, куска хлеба, и пошёл к своей матери, в соседний мошав за Сорек целую четверть часа на автобусе от их дома.
Яэль, только вернувшись из больницы с первой дочкой, вошла в дом убираться явно кто-то старался, может, даже сам Гиль перед уходом. Она положила на кровать тщедушный свёрток в одеяле и опустилась рядом, уткнувшись в ладони плечи её сотрясались от тихих слёз. Дочка, крошечный комочек с завитком волос на затылке, тихо спала, иногда причмокивая губками. Яэль взглянула на неё и с тоской подумала: «מי ידע, ילדה מתוקה שלי, שתהיי בכלל מקור לפירוד…»
Гиль был мужиком крупным, с квадратной челюстью и характером, про который говорят у соседей: “אני לא הייתי מתעסק איתו”. Возражений не терпел, а любое поперечное слово воспринимал как личную пощёчину. Втемяшилось ему в голову: нужен сын, наследник. Он сам-то в семье был младший после двух сестёр, и решил, что только на нем, Гиль Бен-עמи, держится имя рода. А тут дочка. Лишняя обуза, как он думал.
Мать Гиля, бабушка Софья, ходила к нему на разговоры вразумлять, отпаивать чаем с мятой и печеньем петушки, умолять его вернуться. Но упрямый: «עד שהיא לא תמסור את הילדה למקום אחר לא חוזר!» Так пятнадцать минут ходьбы между деревнями стали для Яэль пропастью.
Отошла Яэль после родов вернулась к работе. В начале 60-х в Израиле о декретах особо не мечтали: и за хозяйством приглядывать, и на молочную ферму бегать. В тайной надежде задобрить мужа, назвала дочку Ноам пусть хоть имя будет универсальное, не сугубо женское, может поможет. Девочка росла крепкой и тихой: ни плача, ни капризов. Уже в полгода крепко держалась за бортик кроватки, а в год носилась по салону, не слезала с деревянной лошадки-качалки, что ей сколотил сосед Хаим. Говорить и ходить начала рано. В полтора года уже трещала без умолку и была неуловима как буря в пустыне.
В яслях Ноам (другого имени никто и не знал) тут же стала главной. Ловкая, сильная, в три года могла утихомирить пятилетнего Авивера, который вечно пытался забирать у неё лопатку для песка. Характер проявлялся всё больше: не ко всем пойдёт на руки, не с каждым согласится. Во дворе гоняла чужих кошек и даже корову соседа, зашедшую в огород. Кто сказал, что девочки тихие?
А Гиль тем временем нашёл утешение. Прикипел к разведённой Гили Мирон, у которой уже двое от прежнего брака. Сначала ходил «так, ברירה אין», а Гили женщина смекалистая стала его обхаживать: угостит халой, пригласит на кофе. И приручила. Гиля впечатлила круглолицая, широкая душа, никогда не спорит, два раза хвалит.
אני ילדה לך בן, מבטיחה! мурлыкала она сладко.
רק בן! бурчал Гиль, хотя злился уже не так сурово.
Но время шло, а Гили всё не беременела. Может, пробовала, а не выходило. Гиль начал хмуриться, уже второй год вместе а всё чужих детей растит.
А тут и дошёл до его нового мошава слух: дочка твоя, Ноам хозяйка, будь здоров. И справедливая, и быстрая, и уже лидер с яслей.
Софья, мать Гиля, снова подступилась: «לך, תראה את הילדה שלך. הדם לא מים!». Может, и не пошёл бы Гиль, да увидел у Гили в кладовке какой-то мешочек с корешками и травами, и подумал а вдруг ведьмочка? Слышал, к местной бухарской знахарке бегает.
В тот же день Гиль собрал вещи, хлопнул дверью так, что стекла чуть не лопнули, и ушёл. Гили кричала, что коренья-то для здоровья чтобы ребёнка зачать, но он не слушал.
И вот спустя почти четыре года, Гиль вернулся на порог своего дома. Впервые увидел дочь: тонкая, лохматая, в старенькой юбочке стоит посреди комнаты, смотрит исподлобья, цепко и издали. К прянику, что он достал из кармана, идти не спешила.
איזה עיניים יש לה, буркнул Гиль, чувствуя себя неуютно под её взглядом. בטח חינכת אותה ככה? упрекнул жену.
Яэль, аж сияя от счастья, запротестовала:
גלעד, תראה, תמיד דיברתי עליך טוב. קיוויתי שתחזור, אנחנו לא זרים.
Яэль до сих пор любила мужа, несмотря на всю жесткость, а иногда и жестокость. Гиль редко разговаривал, а недовольство показывал либо грохотом кулака по столу, либо мог и махнуть рукой. И вскоре начал махать по-настоящему.
Ноам уже было пять. Видела, понимала: стоило только папе посмотреть строго она сразу в комочек, и кулак, чтобы морально грозить:
נו, אתה עצבני! עכשיו תראה! крошечный кулачок, но с призывом к справедливости. Гиль бесился в ответ.
Долго не утихомирился, пока Яэль не родила сына, назвали его יובל. Вся забота о младшем легла к Ноам она кормила, нянчила, возилась, пока мать работала. Гиль поначалу радовался сыну, но радость эта как водится, с кислинкой была. Семью гонял по-прежнему.
Ноам семилетняя уже спорила:
אם תכה שוב אני אקרא למשטרה! гневалась она.
Гиль аж подпрыгнул:
מי את, שתגידי לי ככה?!
Рванул к ней, но Ноам успела ускользнуть, а с безопасного расстояния уже грозила реальным звонком в полицию.
Один раз Гиль попытался её воспитывать ремнем. Ноам ни всхлипа, ни слезинки, только зубами вцепилась в подол. Гиль решил: «הצלחתי!». Но на следующий день привела настоящего участкового.
Яэль ахнула. Не ожидала такой настойчивости.
אולי לא צריך היה לערב משטרה, הוא בכלל בן אדם טוב, עובד קשה…
תדעי, גברת בן-עמי, строго сказал участковый Бени ברנדס, вытирая лысину. מידע כזה עלול להגיע למחלקת הרווחה. בינתיים אזהרה.
После этого Гиль стал осторожнее. Не особо боялся, просто крутился как на шпагате. Но иной раз шипел сквозь зубы: איזה פרא אדם יצאת…
Яэль решила, что буря миновала и забеременела третьим. Опять девочка, назвали ее תמר. Гиль только взглянул и молча вышел из комнаты. А заботу о малышке снова свалили на Ноам:
את כבר יודעת, תשגיחי על תמר, תחליפי חיתול.
Ноам возвращалась из школы, делала уроки, хватала что поесть и до вечера с сестрой. Пока мать на работе еще и стирала. Гиль подзатих после случая с участковым предпочитал не рисковать.
Так и росла Ноам до восьмого класса. Потом заявила поедет учиться в город. Гиль посинел от злости, рыжая борода чуть не вспыхнула:
ומה תאכלי? рявкнул он. תשבי על הצוואר שלנו?
Ноам ко всему пятнадцать была взрослая, крепкая, с характером, немного боевая. Учителя физкультуры как-то заметил:
את, בן-עמי, צריכה להיות באיגרוף תעיפי כל אחד.
А отцу твердо:
אני נוסעת. אל דאגה, כסף לא אבקש ממך. לפחות תאכיל את הקטנים…
מה?! замахнулся ремнем, но Ноам прыжок к газовой плите, в руках ухват для чугунков.
תנסה לגעת תראה מה זה!
Яэль влезла между ними:
סעִי, ילדה. תסתדרי בעיר, איכשהו.
ואת? תתגרשי!
מה פתאום, רחמנות על הלב…
כמה אפשר לחיות ככה? אצלנו לומדים בהיסטוריה שכל אחת צריכה כבוד.
После её отъезда Гиль как будто осмирел. С младшими стал мягче, с Яэль разговаривал нормально. Казалось, Ноам вовсе забыл младшие быстро сблизились с отцом.
אבא שלנו טוב! заявила как-то Тамר. ואת סתם רעה!
חכי חכי… усмехнулась Ноам. נראה מי יעזור באמת.
После восьмой Ноам уехала в Беэр-Шева. В куль-גדול набор белья, сумка с едой и несколько мятых купюр от мамы.
לעזרה ראשונה, шепнула Яэль.
אמא, תתגרשי כבר!
אצלנו במושב לא מקובל, вздохнула Яэль.
טוב, אבל תכתבי לי אם יפגע שוב.
Город встретил Ноам шумом автобусов, рыком моторчиков и ароматом фалафеля. На автомате выбрала механот рабочий колледж. Экзамены сдала легко. Жила в общежитии, познакомилась с соседкой по комнате Шיר, веселая, кудрявая, вечно охотится за ухажерами: “אבל תראי את גלעד מהמחזור שלנו! אבא שלו מנכ”ל!”.
אותי זה לא מעניין, жила своим, зарабатывала уборщицей на ткацкой фабрике. Шир изумлялась: מתי את מספיקה הכל? לימודים, עבודה, וגם עוזרת לי עם חשבון דיפרנציאלי. את מברזל!
Тут же запомнили нового преподавателя математических методов ד”ר עמית לוי: молодой, аккуратный, в очках, чуть застенчивый. Первая же пара превратилась в хаос кто-то с задней парты выкрикнул:
עמיתוש!
Класс зарыдал от смеха. Ноам вдруг резко встала:
די, תשתקו כבר! באתי ללמוד, כן?
В аудитории мгновенно наступила тишина. Препод кивнул с благодарностью.
Позже Шир подкручивала кудри и шептала:
יש לו מבט עליך…
תעזבי, הוא נשוי.
מי אמר שזה מפריע? אולי הוא לא מאושר…
Ноам лишь отмахивалась, но мысли иногда возвращались к необычно тёплому взгляду. Домой приезжала только на праздники: помочь на сборах урожая. Семейные сцены всё ещё те же.
Шир захомутала того самого Гилада, сыграли шумную свадьбу. Ноам смотрела в сторонке, думала: что меня ждёт работа, одиночество? Вспоминала отца: “עדיף לבד מאשר כזה”.
Но судьба, как всегда, имела свои планы.
Йоав סיון учился на параллельной программе. Высокий, спокойный, не пьет, не курит. На вечеринке предложил потанцевать. Ну, раз такое дело “למה לא?”. Так и начали встречаться. Через три месяца “התחתני איתי?”.
רק אל תעזוב כמו אבא שלי.
בחיים לא.
Свадьбу сыграли скромно, официально, в присутствии Шир. Сама Ноам устроилась техником на фабрику, через год родилась Лия.
Но счастье вышло недолгим: Йоав как будто подменился. Искал покой вне дома, прилежно не приносил деньги. Когда Ноам попыталась поговорить, он лишь огрызнулся: “מה אני, עבד?”.
Йоав, או שאתה משתנה או מתגרשים.
ולאן תלכי עם ילדה?
На утро Ноам подала на развод.
Шир ахала: איך תסתדרי עם ילדה?
אני אתמודד.
И действительно, выстояла: работала, дочка в ясли, уживались. Алиментов получала от силы половину да и то не всегда.
Младший брат יובל вскоре приехал учиться, увидел, как сестра тянет всё сама, и был поражён:
את כיף של בחורה הכל סוחבת לבד…
אחרת מי יעזור לי?
Шир сама развелась спустя два года: “את צדקת יציבות זה לא כסף”. Вспомнила вдруг старого преподавателя, доктора Леви: “הוא גרוש עכשיו…”.
С Ноам и Амитом всё вышло случайно: встретились на рынке, разговорились, он пригласил на дачу. На пути домой возникли непрошеные гости ряженые под грузчиков-бедуинов; но Ноам схватила топор и прогнала. Смотреть на неё в тот миг как на героя трагедии с оттенком боевика.
Через месяц простое предложение: “התחתני איתי. בית קטן, אבל יש לי אהבה אליך. וגם לליה”. Ноам расплакалась впервые за много лет и согласилась.
На свадьбе были только свои: Шир, משפחת תמרי, יובל. Даже Гиль с Яэль пришли. Ноам в кремовом платье, Лия держит кольца. Гиль в конце поднялся и сказал впервые за всю жизнь:
תשמור עליה. היא מיוחדת. ולא להיבהל, יש לה ראש חזק.
מבטיח, ответил Амит.
Год за годом у них появился уютный дом с окнами на сад. Лия подросла, собиралась поступать в мединститут, יובל женился, תמר тоже мама уже двойняшек. Софья жила на радостях между мишпахотами. Гиль стал наведываться всё чаще нынче и чай, и разговоры на веранде с Амитом.
Однажды вечером, в конце цветения граната, они сидели на балконе. Лия спросила:
אמא, את מאושרת?
Ноам смотрела вокруг: семья, дом, тёплый свет. Вспоминала унижения, одиночество, как всё начиналось.
מאושרת, сказала тихо.
Амит обнял её так, как обнимают только любимых.
Лия улыбнулась и пошла в сад.
Снаружи вечерний Иерусалим уже горел закатом, а внутри Ноам впервые знала: סוף סוף, הכל יהיה בסדר. С ними поддержка, любовь и дом, который построили вместе.
