Найти виновного оказалось задачкой не из лёгких. Дети, улепётывая к Яркону, напрочь забыли закрыть Кешета в клетке. Бабушка Рут, вернувшись с рынка с корзиной полных помидоров и причудливо прилипшей зеленью, распахнула настежь окно нужно же было проветрить дом! Вечером, когда пришла пора искать Кешета, стало ясно наш красавец-амазон смылся в неизвестном направлении. Следующие три дня и три ночи превратились для всей семьи в настоящую одиссею по всему мошаву в поисках того самого пернатого бунтаря. Но тщетно. Кешета никто не видел.
Дети рыдали, размазывая по щекам слёзы и песок, Рут тяжело вздыхала под её коронное: “אוי ואבוי”, а мы с мужем то на старших сетовали, то на младших. Собаку нашу эрдельтерьерку Тамари в эти дни было и вовсе не на кого спустить. У неё была такая тоска на морде, что вся соседская шпана подходила спрашивать: “הכל בסדר עם הכלבה?” Из жизни Тамари исчез смысл. Лаяла она только когда кто-то звонил в дверь, но тут же останавливалась, осознав, что её лай больше не подхватывает знакомый басовитый голос попугая. Вот уже четыре года любой визитёр слышал знаменитое собачье многоголосие: Кешет выл и гавкал порой лучше самой Тамари.
Гавкать это была первая попугайская фишка Кешета. Совсем зелёным (ну и в прямом, и в переносном смысле) он взялся терроризировать нашу кошку Лилах. Подкравшись к свернувшейся клубочком Лилах, Кешет прямо ей в ухо выдавал концерт из собачьего лая. Лилах взмывала на ноги с пронзительным “מיאו!”, на что тут же прибегала дико возмущённая Тамари. Всё это обычно заканчивалось суматохой в лучших еврейских традициях.
Лилах Кешета терпела, хотя иногда и не без раздражения. А вот Тамари любила непоседу всей душой тот норовил сидеть у неё на голове, иногда и буквально. Чаще всего любим был их семейный хор: Кешет копировал бабушкину интонацию и дотошно допрашивал собаку:
מי יסיים את הדייסה?
Делал театральную паузу и добавлял с укоризной:
אצלנו אין חזירון!
Тамари переживала попугайские лекции примерно как дети бабушкины: никак. Изредка, если Кешет становился особо назойлив, она просто скидывала его мокрым носом.
В общем, исчезновение Кешета стало личной драмой для всех, кроме Лилах, которая явно не сильно грустила. Парой недель спустя, когда мы уже почти смирились, мол, никогда не увидим нашего болтуна, мошав всколыхнули сплетни: мол, в стае воронов появилась новенькая ярко-зелёная, да ещё и с красной фейс. Эта ворона была особенно наглой кроме того, что громко гаркала, она могла облаять любого и даже вставить пару слов, которых в нашем доме, строго говоря, не произносили, хоть и знали на запас.
Последний факт чуть не погасил проблеск надежды. Но, поразмыслив, что за жизнь на свободе можно что угодно нахвататься (как Лилах блох), мы вернули себе оптимизм и стали искать своего любимого попугая снова.
Через дней десять, когда я возилась на грядке с кинзой, вдруг слышу знакомое:
נו, מה יש?!
Сидит мой Кешет, на вишне, в компании чёрных остроумных подружек, клюющих ягоды.
קשתי, בוא לאמא אמא תתן גרעינים, בוא, מתוק שלי
Кешет наклонил голову, посмотрел мудрено.
קשתי, כולנו התגעגענו אליך אבא, תמרה, עדי, אפילו לילה! בוא אליי, קטן
Я осторожно вытянула руку, почти дотянулась и вдруг
ילדים של חיות! в тоне председателя нашего ВААДА выдал Кешет, и всей бандой они улетели.
Вольная жизнь Кешета продолжалась до самых дождей. Он пару раз ещё появлялся рядом с домом, но приблизиться не давался только философски гаркал, мол, у каждого свой путь. Поздней осенью его часто видели сидящим одиноко на заборе нахохлившийся и грустный, но руки старательно избегал.
Вот тут-то в ход пошла тяжёлая артиллерия Тамари. Что она там ему наговорила на своём собачьем, неведомо, но домой он вернулся гордо, верхом на своей подруге-дворняге, прямо как царь Давид… Только с перьями, да юмором.
