В тот суровый ноябрь 1941 года, когда ветер терзал голые ветви эвкалиптов, а в воздухе уже ощущалась тягость уходящей осени, дороги под Иерусалимом были залиты грязью после внезапных дождей. Колёса старой арбы скрипели, застревая в лужах, наполненных ледяной водой, и казалось, даже лошади тяжело выбираться по такой дороге.
Мы не успеем до больницы «Хадасса», такая ужасная дорога! всхлипнула Двора-Батя Хаимовна, вытирая слёзы с красных от ветра глаз.
Справимся, Малка, потерпи, ответил ей Яаков Бен-Йосеф, подняв воротник старого пальто и подгоняя измученную кобылу. Его пальцы уже давно онемели от холода.
Женщина, лежащая на сене позади, тихо стонала от схваток. Она уже ничего не хотела освободиться от этого бремени, вот её единственное желание. Не везло им в тот год: акушерка сломала ногу, а доктор из соседнего мошава уехал к больному ребёнку.
Думай о малышке, о Давиде, о мужe, шептала мать, осторожно гладя большой живот дочери.
Всегда думаю, мама, каждое мгновение.
Как назовёте малышку? попыталась отвлечься Двора-Батя, стараясь скрыть тревогу.
Давид сказал: «Если будет дочка, назовём её Ноама, а если сын Элиав».
Прекрасно, дочка. Всё будет хорошо. Вот видишь, вдали уже видна минаретная башня значит, к больнице недалеко.
У ворот «Хадассы», едва они домчались, у роженицы начались схватки. И сквозь боль, под резким светом ламп, появилась на свет маленькая, нежная девочка. Когда малютку положили на живот матери, та, ликуя в слезах, забыла об усталости.
Ноама… Так назвал тебя твой папа, с трудом проговорила Малка, целуя её в крошечный лоб. Он вернётся с поля боя, и мы будем счастливы…
Стремясь скорее сообщить супругу, как только медсестра увела новорожденную на осмотр, Малка попросила у санитарки листок бумаги и карандаш.
Подожди, Бат-Гилель, сейчас всё принесу, буркнула сестра, кидая злой взгляд на новый пакет документов.
Что случилось? робко спросила Малка.
Не до тебя сейчас, отрезала медсестра, не отвлекаясь.
В палату после пошла другая роженица, Адила, собирала вещи в авоську. Её глаза были печальны, а походка будто уставшая душа тянулась следом.
Извините, вас уже выписывают? спросила Малка.
Да, меня выписали, тихо ответила Адила.
Когда она ушла, в палату вернулась медсестра, молча отдала Малке бумагу и вышла, хлопнув дверью. Но мысли о брошенной малышке не отпускали девушку даже когда она заканчивала письмо Давиду на фронт.
Позже, когда Ноаму забрали после кормления, Малка направилась через длинный больничный коридор. Из-за двери доносился жалобный детский плач. Ей чудилось, что зовёт её дочка. Но, войдя, она увидела, что Ноама спит. А плачет другая малышка.
Вам чего здесь? строго спросила пожилая нянечка, сжала губы в тонкую линию.
Показалось, что моя дочка плачет… А эта малышка что, у неё мама есть?
Нет. Мама ушла, оставила. Сирота. Некому её приласкать, а выводить на руки не велено место ведь чужое. Давай, иди.
На следующее утро, разбитая чувством вины, Малка снова услышала знакомый плач.
Можно я её покормлю? с надеждой спросила она.
Да что ты! Привыкнет, а потом в детский дом Бат-Яма отправят! Пусть не привыкает к чужим рукам, буркнула нянечка.
В детский дом? ужаснулась Малка.
Решимость крепла в ней с каждой минутой. Она пошла прямо в кабинет заведующего, где сидел доктор Меир Фридман в очках и кипе.
Рав Меир, разрешите мне взять эту девочку себе. У меня достаточно молока, да и не могу на это смотреть спокойно.
Врач снял очки, задумчиво посмотрел сквозь стекла.
Ты уверена, Бат-Гилель?
Да, я деревенская, вырастим и родную, и приёмную. Не буду делить.
Он кивнул. С трудом сдерживая волнение, Малка поспешила к младенцу. Схватила девочку на руки и прижала. Та потянулась к груди, и Малка назвала её Талья «роса». Теперь у неё были Ноама и Талья того, чего так не хватало в разбитом войной мире.
Домой их привёз Яаков. Мама даже всплеснула руками:
Двойня, что ли? Но почему такие разные?
У них не близнецы, мама, соврала Малка, опустившись глазами.
Главное чтобы счастливы были!
Дед поднял Талью на руки, приласкал, пообещал баловать. А Малка опустила в ящик почты письмо Давиду в Тель-Авив написала ему всю правду: что взяла чужую сиротку домой.
Прошло пять лет. Девочки подросли обе славные, весёлые. Никто не делил их на «свою» и «чужую». Давид вернулся с фронта, крепко обнял жену, наградил дочерей. Они жили в мошаве под Модиином, работали, ухаживали за садом хурмы, посаженным ещё прадедом Яакова. Ждали счастья и оно пришло.
Годы спустя, когда девочкам исполнилось по восемнадцать лет, у них появились ухажёры. За Ноамой ходил Амир, пастух из соседней фермы, а Талье улыбался тракторист Гиль.
Малка, зная мужа, не настаивала на замужестве дочек, ибо Давид был не готов отпустить их. Но прекрасно понимала время приходит.
В то время случилось странное. В тишину мошава ворвалась гостья из Тель-Авива. Женщина в ярком, городском платье, на голове модная шляпка с перьями.
Шалом, произнесла она, стараясь выглядеть уверенно, Я ищу Малку Бат-Гилель.
Малка с тревогой и удивлением впустила незнакомку в дом. Та села, достала платок.
Я Таэль Авигдор, сказала она, мы рожали с вами в одной палате, ноябрь 1941.
Все в Малке похолодело.
Я хочу поговорить со своей дочерью, сказала гостья.
В тот момент во дворе раздались детские голоса, в доме собрались обе дочери.
Кому из нас вы настоящая мама? спросила Талья, едва слышно.
Талья, с болью ответила Малка.
Плач, гнев, разброд. Талья выбежала на улицу, Люба тоже ушла, и только Давид остался рядом с Малкой, пытаясь утешить.
Прошла неделя. Малка сидела под хурмой, не в силах ни плакать, ни говорить. Бог даст, вернётся, тихо говорил Давид.
Через месяц Талья вернулась. Обняла мать, извинялась, что ушла. Говорила, что никакая городская жизнь и богатство не заменят маминого хлеба, маминых рук и родного сада. Навсегда в сердце Тальи осталась любовь и преданность, а в Малке лёгкость после бурной ночи.
Через год под навесом хурмы праздновали свадьбы: Ноамы и Амира, Тальи и Гиля. Белые наряды девушек, смех, радость, объятия всё это стало настоящим счастьем.
Женщина из прошлого так больше и не появилась. Наверное, такова воля Неба: лучше тот, кто согреет своим сердцем. Настоящая мать та, что не спала ночи, лечила и кормила, была ближе всех в самые важные моменты жизни.
Так закончилась история нашей семьи, укоренённая в земле Израиля и памяти поколений.
