Я помню тот год, когда готовила стол к ראש השנה, как будто всё было вчера, а на самом деле пролетели уже десятилетия. Я ровняла последнюю салфетку, держа себя строго двенадцать посуд, двенадцать бокалов, салфетки, сложенные, как לימור, мама моя, учила. К восьми должны были прийти Левины, чуть позже Мирьяма с мужем. Полный дом как мама любила. Скатерть белая, по углам вышитые гранаты Из маминого приданого, её ещё бабушка шила. Я гладила холодную ткань и думала: вот уже третий год я накрываю этот стол без неё. Одна.
סבתא נינה, למה יש כיסא שלוש עשר?
Я дернулась, вздрогнув; Двойра стояла в проходе кухни, держа в руках стопку дополнительных тарелок. Щёки у нее были розовые, как будто только что вернулась с улицы.
Какой שלוש עשר? притворилась я, будто ничего не понимаю.
Прабабушка всегда ставила. Для… גֵר, случайный гость.
Я обернулась к окну, за которым падал Иерусалимский снег. Хлопья тихо ложились, как шарики хлопка, и мне вспомнилось, как мама говорила: «Когда идёт такой снег перед праздниками будут гости». Я никогда не спрашивала, кого именно она ждала. Думала сказка такая, просто обычай.
Прабабушки כבר שלוש שנים нет, Двойра.
Именно поэтому צריך.
В десять лет только Двойра помнила истории бабушки, слушала их по-настоящему, не кивая из вежливости. Я давно перестала слушать, вечно дела, отчёты, работа. А теперь и спросить не у кого.
Ладно, сказала я. Принеси, он в кладовке, у стены, деревянный.
Двойра заулыбалась и убежала. Я же открыла мамин комод, достала бархатную коробочку те самые янтарные серьги в серебряной оправе, единственное украшение мамы, что я носила. Оживляясь, трогала мочку уха, чувствовала прохладу серебра и словно мама рядом.
Я посмотрела в зеркало пятьдесят два года, морщинки у глаз, седина у висков. Мама моя, לימור, в таком возрасте казалась моложе… Или мне так только казалось?
Вот появился тринадцатый стул у торца стола как всегда, прямо напротив двери. Я хотела возразить, что гостю неудобно сидеть спиной к окну, но промолчала. Мама именно так ставила. Всегда.
Прабабушка рассказывала, сказала Двойра, устраивая скатерть вокруг прибора, что у неё был брат, дядя ירחמיאל. Исчез, когда ей было двадцать семь, и больше не вернулся.
Я остановилась с миской салата.
Откуда знаешь?
Она рассказывала. Когда я оставалась ночевать. В темноте, пока мы лежали, она говорила про Яффо, про детство, про брата. Говорила: вернётся он. Поэтому и оставляла место.
Сорок лет мама ставила дополнительное место а я считала: обычай, гостеприимство, причуда стариков. На самом деле она ждала. Каждый раз ждала конкретного человека.
Почему мне не говорила?
Двойра пожала плечами.
Может, ждала, что ты спросишь.
Я не спрашивала. Целых пятьдесят два года. Принимала маму как должное. Теперь её нет, и спросить уже невозможно.
В прихожей захлопнулась дверь. Йоси вошёл с мороза, отряхивая снег с пальто. За ним Офер с женой Далией. Дом наполнился голосами, смехом, шуршанием обёрток. Далия принесла свою знаменитую халы, Офер бутылку יין רימונים. Йоси обнял меня, поцеловал в висок.
Как красиво всё накрыто.
Я улыбалась, принимала пальто, разливала чай, слушала шутки и разговоры, но взгляд возвращался к тринадцатому стулу пустому, ждущему.
Мама ждала кого-то. Сорок лет. А я не знала, кого.
Раздался звонок в дверь в шесть часов.
Мы только доели закуски. Офер шутил про работу, Далия над ним смеялась; Йоси наливал второй бокал; Двойра задумалась, ковыряясь в салате.
Я открою! крикнула она и рванула к двери.
Я вытирала руки полотенцем, когда услышала её голос:
סבתא, тут человек.
Я вышла в прихожую.
На пороге стоял старик густая седая борода, растрёпанная, старый длинный плащ с оторванной пуговицей, потертая кипа. Сапоги в дырах, на одном вместо шнурка тесьма. Обычный бездомный, как у Шук Махане Иегуда.
Он не смотрел на нас. Смотрел на дом. На прорезные решётки на окнах, на покосившуюся мезуза на дверном косяке, на сукку, что мы пристроили во дворе. Глаза как будто ищет что-то знакомое.
Шалом, сказал он, голос тихий, надтреснутый, но не хриплый. Простите, очень холодно… Можно войти, согреться?
Йоси вышел за моей спиной напрягся, почти незаметно.
Мы не подаем, сказал он недовольно, но могу вынести чай, подождите здесь.
Пусть войдёт, встала между нами Двойра. Глаза сияли. Сама же ты, бабушка, поставила тринадцатый стул. Для неожиданного гостя.
Я посмотрела на старика. Не просил, не стоял с протянутой рукой, не ныл о бедной жизни. Просто стоял и смотрел на этот дом. На мамин дом.
И вдруг я заметила его руки снял варежки, чтобы погреть ладони. Кожа обветренная, но ногти чистые, пальцы длинные, мозоли на подушечках не руки нищего, а человека, привыкшего работать с мелочами.
Заходите, сказала я, прежде чем подумала. Сегодня ערב ראש השנה. Не стоять же человеку на дворе.
Йоси хотел спорить, я положила ладонь ему на руку жест, которым мама всегда успокаивала папу. Работает всегда.
Ладно, сказал Йоси. Но ненадолго.
Старик вошёл, осмотрелся, смотрел в нужные стороны, будто вспоминал план дома.
Кухня справа? спросил сам у себя.
Да, кивнула Двойра. Откуда вы знаете?
В домах Яффо так строили раньше. Он помолчал. Простите. Я десятки лет не был в настоящем доме.
Мы провели его к столу. Офер посмотрел с неприязнью он такие ситуации не любил. Далия села на краешек, почти подпершись к мужу. Только Двойра суетилась, улыбалась.
Я усадила старика на тринадцатый стул. Осторожно, будто боялся сломать. Сел с прямой спиной, руки сложил на коленях.
Я вам еды принесу, сказала Двойра.
Спасибо. Вы очень добры.
Голос был чистым, интонации правильные не вяжется с образом бездомного.
Двойра поставила тарелку с классическим елда, тёплой картошкой, куском халы. Он взял вилку элегантно, как учили, ел не спеша, аккуратно.
Как вас зовут? спросила Двойра.
Он поднял глаза.
ירחמיאל.
Я чуть не уронила бокал пальцы дрогнули, виноградный сок пролился на скатерть. ירחмיאל то самое имя из бабушкиных рассказов. Я помнила его смутно, как родню, которая уехала, когда мне было девять и уже редко появлялся. Лица не помнила. Помнила только мамины слёзы. אולי это совпадение? ירחмיאל в Израиле было много…
А по отчеству?
בן-דויד.
Руки сами потянулись к серьгам. בן-דויד имя дедушки. Смотрела а в глазах у него что-то мамое.
Вкусно, сказал старик, убирая тарелку. Очень давно не ел настоящий еду.
Ещё положить?
תודה רבה. Достаточно.
Он смотрел на сукку, на гирлянды, на подсвечник на полке. Глаза выцветшие, серые, как у мамы.
נינקה, вдруг сказал он, глядя прямо на меня, передайте, пожалуйста, соль.
נינקה.
Так звала меня только мама, בדאגה и с любовью. Никто больше.
Откуда вы знаете, как меня зовут?
Вилка зависла у него в руке; на лице испуг, недоумение.
Я… услышал, как вас называли.
Но весь вечер никто меня так не называл. Я промолчала и передала соль.
Когда подняли бокалы за семью, за новый год, старик пил тихо, почти сдержанно. Сока пригубил чуть-чуть как принято.
Когда часы пробили полночь, Двойра закричала: «שנה טובה!», Далия бросилась обнимать Офера, Йоси поцеловал меня в висок. А я смотрела на старика, который не отрывая глаз, наблюдал за гирляндой на сукке. Губы у него шевелились, будто он шепчет ברכה или считает удары часов.
Позже, когда музыка стала громче, Офер с Далией ушли танцевать в другую комнату, Йоси задремал на диване, Двойра убежала желать חג שמח подругам я осталась на кухне.
Гость сидел прямо, не сводя взгляда со свечей.
И тут я услышала скрип.
ירחמיאל встал, медленно подошёл к сукке, дотронулся до самой верхней гирлянды до той, что висела ещё с маминого детства, с потертой позолотой. И повернул её чуть влево, на пару сантиметров.
Во мне что-то оборвалось.
Этот жест. Так мама делала каждый год, после того как мы украшали дом. Я всё спрашивала зачем, она улыбалась: «כך צריך, נינקה. זה נכון так».
Я подошла ближе, сердце стучало в ушах.
Зачем вы это сделали?
Он отдёрнул руку.
הרגל.
Какая привычка?
Он смотрел прямо, глаза чужие, а такие родные.
Вы знали мою маму, сказала я почти шёпотом.
Он кивнул да, знала זינה בן-דויד. Мы выросли в этом доме.
Я почти перестала дышать.
Кто вы?
Тишина.
Здесь в углу была детская, сказал он вдруг. С окном во двор. Мы с… любили на стекле рисовать, смотреть на морозные узоры.
Там теперь кладовка.
Знаю. Мы с Зина… и замолчал.
Что?
Глава опущена.
Я должен выйти на воздух.
Он ушёл на крыльцо, не взяв куртку.
Я нашла его позже, сидящим тихо на лавке у штакетника, снег заметал кепку и бороду. Я накинула мамину тканую шаль, вышла к нему.
Замёрзнете.
לא בפעם הראשונה.
Я села рядом лавка была холодной.
Расскажите לי.
Долго он смотрел на руки.
Зина была мне сестра, сказал наконец, голос дрожал. Ушёл я, когда ей было двадцать семь, мне тридцать.
Земля ушла из-под ног.
Вы дядя ירחמיאל?
Он повернулся:
Она рассказывала обо мне?
Двойра. Внучке своей. Говорила, прабабушка ждала вас. Потому и стул ставила. Каждый ראש השנה сорок лет.
Он закрыл ладони лицом. Плечи затряслись.
Сорок три года не мог вернуться…
Почему?
Отец. Поссорились. Я наговорил слов, что нельзя. Ушёл, завербовался в Эйлат. Думал на год. А дальше стыд, страх, слишком много времени прошло. Лучше пускай подумают, что умер.
А Зина?
Думал, она меня ненавидит. Не написал, не позвонил пятьдесят писем не отправил… Боялся, что не простит.
Мама ждала вас. Ставила каждый раз дополнительный стул. До самой смерти.
Я узнал, что её нет, год назад. Случайно. На рынке увидел стенгазету («לוח מודעות»), нашёл некролог с именем. Понял опоздал.
Почему всё же пришли?
Потому что она ждала. Сорок лет. Хоть увидел дом, где выросли.
Я не выдержала.
Мне трудно поверить. Может любой назваться братом, рассказать историю.
Он помолчал.
В той кладовке, где была детская… голос совсем тихий. Мы с Зина выцарапали надпись на штукатурке. Я и она. שנת 1962, в правом углу возле окна. Гвоздём. Мы стояли на табурете…
Я встала.
Идёмте.
В кладовке пахло мамиными шалями, временем я подцепила угол обоев ножницами: первый слой, второй, третий… Слой за слоем, под ними серый гипс. Я посветила телефоном: неровные детские буквы.
«כאן גרנו. ירחמיאל וזינה, 1962».
Я упала на колени, коснулась пальцами. Наш семейный секрет шесть десятилетий под слоями бумаги.
Это я вырезал, прошептал ירחמיאל. Зина боялась, что бабушка заругает, а я говорил наш секрет.
Я обернулась. Старик в дверях родной.
Вы действительно дядя ירחמיאל.
כן, נינקה. Я качал тебя на коленях. Ты была малышкой.
Мы просидели на кухне до самого рассвета; я делала крепкий чай с тимьяном, ставила мамин джем из граната она сварила его ещё в последнее лето.
Он начал рассказывать: про Эйлат и Мицпе-Рамон, про годы на зоброде, спал на вокзалах, под лестницей, про свой страх вернуться боялся, что сестра не простит.
Я был часовщиком, поднял ладони. В мастерской на נחלת בנימין, чинил часы. Руки помнят.
Знаешь, почему я не вернулся? Боялся услышать ты мне больше не брат.
Она ни разу так бы не сказала, прошептала я. Ведь ждала тебя.
Он помолчал.
Серьги янтарные… вдруг сказал. Это я подарил ей на совершеннолетие купил на первую выплату. Она их всю жизнь носила.
Я провела рукой по янтарным каплям у ушей.
Даже в больнице не сняла.
Он расплакался тихо.
Я вынесла мамин вязаный шарф, пахнущий её духами и ландышами.
С новым годом, дядя ירחмיאל.
Он сжал мою ладонь.
Она не дождалась…
Ты пришёл. Хоть поздно, но пришёл. Этого она и ждала.
Может, остаться?
Останься. Здесь, с нами.
Он молчал. За окном поднималось зимнее תל אביבское солнце.
Утром я зашла в гостиную дядя ירחмיאל сидел на том самом тринадцатом стуле, с чаем. Рядом Двойра махала руками, рассказывала что-то, а он улыбался впервые за ночь.
Звезда на гирлянде висела чуть влево, как делала мама. Теперь я знала: это их знак братьев и сестёр, их секрет. Сорок лет мама ждала и дождалась.
Офер смотрел недоверчиво, Далия возилась на кухне. Йоси подошёл и обнял меня:
Значит, он остаётся?
Да.
Ты уверена?
Он знал про надпись в кладовке. Этого не знают даже соседи.
Йоси вздохнул.
Если тебе спокойно пусть.
Я подошла к дяде ירחмיאל, положила руку ему на плечо тот же жест, которым мама встречала гостей, утешала.
С Новым годом, с новой жизнью.
Он накрыл мою ладонь своей тёплой, умелой.
תודה רבה, נינקה. שפתחת לי את הדלת.
За окном падал тихий снег мамин снег, про который она говорила: приносит гостей.
Сорок лет ждала. Три года спустя всё-таки вернулся. И тринадцатый стул больше не был пуст.
