Я помню тот вечер, когда зима еще не отпустила Иерусалим, даже несмотря на близость весны. Сумерки опускались на окна нашей старой квартиры, воздух был наполнен ароматом свежей выпечки, пряностями и мандаринами. Я аккуратно расставила последнюю тарелку на стол двенадцать приборов, двенадцать бокалов, двенадцать салфеток, сложенных, как когда-то учила меня мама, треугольниками. Скоро к нам придёт семья Ашкенази потом зайдут Сара с мужем. Полный дом, как любила мама. Белая скатерть с вышитыми по краям гранатовыми ветками мамино преданное. Я осторожно пригладила складки и подумала о том, что вот уже третий Рош ха-Шана я накрываю этот стол одна. Без неё.
Савта Нина, а где тринадцатый стул?
Я вздрогнула. С той поры, как ушла мама, дом казался тише, голоса слабее. Но сейчас в проёме кухни стояла моя внучка Ноам, держа под мышкой дополнительную стопку тарелок. Щёки горели от зимнего воздуха наверное, бегала до киоска за халой.
Какой ещё тринадцатый? я попыталась не понять.
Прабабушка всегда ставила. Для незнакомого гостя.
Я отвернулась к окну. За стеклом медленно падал редкий снег редкость в наших краях, белыми клочьями он ложился на подоконник. Мама всегда говорила, что такой снег к гостям. Я никогда не распрашивала, кого она ждёт. Думала просто примета, укоренившаяся привычка.
Прабабушка уже три года как с нами нет, Ноам.
Именно поэтому.
Ноам смотрела прямо серьёзно, с удивительно взрослым интересом, который я редко встречала в семье. Ей уже исполнилось десять, и только она помнила мамины истории, слушала всерьёз, а не вежливо кивала. Я перестала слушать заботы, отчёты, покупки, дни проносились. Теперь мамы нет, и я не могу спросить.
טוב, сказала я. Принеси из кладовой, у стены стоит.
Ноам улыбнулась и исчезла. Я подошла к комоду и открыла шкатулку из дерева оливы, где хранились мамины серьги янтарь в серебре. Я ношу их не потому, что красиво, а потому что, трогая их, будто ощущаю мамино дыхание рядом.
В зеркале пятьдесят два года, морщинки, седина у висков. Мама в моём возрасте казалась младше Или это просто память?
Тринадцатый стул вскоре появился у торца стола. Ноам развернула его так, чтобы он был лицом к входной двери. Я хотела поправить, но вспомнила, как сама мама ставила его всегда именно так.
Прабабушка рассказывала, сказала Ноам, расправляя скатерть, что у неё был брат. Дядя Габи. Он уехал, когда ей было двадцать семь, и больше не вернулся.
Я замерла с блюдом в руках.
Откуда знаешь?
Она рассказывала мне по ночам. Когда я ночевала у неё, в темноте мы говорили о старых временах, о детстве, о брате. Она всегда ждала, что он вернётся. Поэтому ставила для него стул.
Сорок лет она ставила тринадцатый стул, а я думала просто обычай, след гостеприимства, причуда пожилого человека. А оказалось, она ждала кого-то своего, настоящего.
Почему она мне не сказала?
Ноам пожала плечами:
Может, ждала, что ты спросишь.
Я никогда не спросила. Ни разу за пятьдесят два года. Приняла маму, как бывает просто есть мама. Теперь её нет, и я почти ничего о ней не знаю.
В прихожей хлопнула дверь, и зашёл мой муж Элиав, отряхивая с пальто снег. За ним Йоав с женой Лией. Дом наполнился голосами, ароматом чая, перекликами. Лия принесла свой знаменитый яблочный пирог, Йоав бутылку вина. Элиав обнял меня и поцеловал в висок.
Какой ты устроила у нас праздник.
Я улыбнулась, взяла куртки, разливала чай, слушала истории о пробках. Но взгляд возвращался к тринадцатому стулу. Пустой. Ждущий.
Мама ждала кого-то. Я не знала, кого.
В шесть вечера раздался звонок в дверь.
Мы только доели закуски. Йоав рассказывал о работе, Лия смеялась, Элиав открывал вторую бутылку. Ноам задумчиво ковыряла салат.
Я открою! вскочила Ноам.
Я вытирала руки полотенцем и вдруг услышала её голос:
Савта, здесь человек.
В прихожей стоял старик. Седая борода, старое пальто с оборванной пуговицей, вязанные варежки с дыркой на указательном пальце. Ботинки со шнурками из бечёвки. Он был неухожен но незнакомец выглядел не как обычный нищий: он вглядывался не в нас, а в дом. Разглядывал окна, балкон, нашу ханукальную менору на полке у входа. В его взгляде будто призрак воспоминания.
ערב טוב, сказал он. Голос был тихий, разбитый, но вежливый. Я очень замерз сегодня. Можно немного согреться?
Элиав оказался позади меня. Я почувствовала, как он напрягся.
Мы вам вынесем чай, сказал он тихо.
Пусть войдет, остановила его Ноам. Глаза светились. Савта, ведь ты сама поставила стул. Для гостя.
Я посмотрела на старика. Он не просил, не умолял. Просто стоял и ждал. Я заметила его руки: аккуратные, ногти подстрижены, длинные пальцы с мозолями на подушечках. Не такие руки у уличного бродяги руки привычного к тонкой работе человека.
Заходите, сказала я, прежде чем подумала. Сегодня праздник, нельзя человеку мёрзнуть на пороге.
Элиав хотел возразить я положила ему ладонь на руку, как мама когда-то папе. Он промолчал.
Не надолго, сказал.
Старик вошёл, сел на тринадцатый стул очень осторожно, будто боялся повредить мебель. Огляделся, всё также не по-стариковски внимательно.
Кухня справа? спросил он.
Да, кивнула Ноам. Откуда знаете?
В старых домах всегда так, мелькнула слабая улыбка.
Я принесла ему тарелку супа, кусок халы, горячий чай с лимоном. Он ел медленно, аккуратно, с достоинством. Руки держали вилку правильно, как учили в доме не зажимая, а легко. В словах, в поведении незнакомца было что-то родное.
Как вас зовут? спросила Ноам напротив.
Он посмотрел вверх:
Гавриэль.
Я чуть не выронила бокал. Мама рассказывала про дядю Габи, брата, который ушёл из дома навсегда. Бледное волнующее совпадение.
А отчество? допытывалась Ноам.
Яковлевич.
Докоснулась до маминых серёг янтарь в серебре. Яков имя деда, мамин отец.
Спасибо, очень вкусно, сказал он. Давно не ел по-домашнему.
Он снова смотрел на свечи в ханукии, на гирлянды, на украшения на окнах. В его глазах, светлых и выцветших, я видела знакомое выражение то, что видела у мамы.
Нинелечка, вдруг сказал он мне, можешь передать соль?
Нинелечка. Так меня только мама звала, и то, в детстве. Никто больше так не говорил.
Откуда вы знаете, как меня звали в детстве?
На миг его лицо дрогнуло.
Подслушал, наверное
Но никто за этот вечер так меня не называл.
Я промолчала, передала соль. А взгляд вновь и вновь возвращался к нему.
За пятнадцать минут до полуночи мы подняли бокалы. Элиав произнёс тост про семью, здоровье, удачу. Все чокнулись. Гавриэль пил крохами, вино почти не трогал только пригубил.
Куранты пробили двенадцать. Ноам вскрикнула: С шана това! Лия обняла Йоава, Элиав поцеловал меня. Я смотрела на старика: он не двигался, глядя на свечи. Губы шевелились может быть, молился.
Потом все стали убирать, кто-то ушёл звонить друзьям, Лия танцевала Я собирала посуду. Гавриэль сидел всё так же прямо, глядя на свет ханукии.
Тут я увидела, как он подошёл к подоконнику и коснулся гирлянды повернул висящую Давидову звезду немного влево, всего на пару сантиметров, как делала мама каждый праздник, когда мы украшали дом. Я помню: спрашивала зачем? Мама улыбалась: “Так правильно, так мы делали с братом ещё в молодости.”
Я подошла.
Почему вы это сделали?
Он сам не заметил, как отдёрнул руку.
Просто привычка.
Чья?
В его взгляде усталость, печаль и родство.
Вы знали мою мать?
Хану Герцову? Да, знал.
Вы дядя Габи?
Тяжёлый кивок. Он отвёл взгляд.
Вы уехали? Почему не вернулись?
Отец мы сильно поссорились, я был горяч, ушёл, сказал глупости. Обещал себе вернуться год стал двумя, жизнь увела далеко. Потом стало стыдно. Легче было думать, что все про меня забыли.
А мама всё ждала, прошептала я. Каждый праздник ставила стул, сорок лет.
Гавриэль закрыл лицо руками.
Сорок три года ждал и боялся. Год назад случайно нашёл в газете «Хаарец» некролог. Увидел её имя, понял опоздал.
Всё равно вы пришли. Она верила.
Мне нужно было доказательство, я не могла просто верить.
В комнате, что сейчас кладовая, под обоями, мы с Ханой нацарапали надпись в шестидесят третьем году. На стене у окна.
Я поднялась. Пошли вдвоём в маленькую комнату, где пахло мамиными шалями и старыми книгами. Под зелёными обоями я нашла ту самую надпись: «Габи וחנה, 1963».
Буквы были неясные, но я почувствовала вот, связь, что не рвётся десятилетиями.
Это я вырезал, Хана боялась, что мама увидит. Был наш детский секрет.
Мы долго сидели на кухне, прижимая к ладоням чашки с густым чаем и тимьяном. Я поставила перед ним мамино варенье из гранатов и инжира. Он рассказал про Арад, где трудился на стройке, про годы одиночества и страха возвращения, про то, как работал мастером по часам. Показал мозолистые, аккуратные руки.
Я был часовщиком, работал в мастерской на улице Кинг-Джордж. Эти мозоли от отвёртки и пинцета.
Потом он рассказал, как откладывал деньги, чтобы подарить сестре серьги с янтарём на восемнадцатилетие Мама носила их всегда.
Она ждала, дядя Габи.
Она не дождалась он тяжело вздохнул. Если бы раньше
Всё равно вы пришли. Даже спустя годы.
Я достала из комода маминый серый шарф, хлопчатобумажный, пахнущий её любимыми духами «Мисрат ХаПарфюм» и домом. Накинула ему на плечи.
Шана това, дядя Габи.
Он коснулся моей руки.
Спасибо, Нинелечка. За то, что пустила.
Наутро солнце пробилось сквозь замороженные стекла. В гостиной дядя Габи пил чай, рядом сидела Ноам и рассказывала про сломанные старинные часы у неё в комнате. Он слушал, улыбаясь впервые за весь вечер.
Давидова звезда на гирлянде была развернута влево как когда-то делала мама. Теперь я знала, почему. Это был их с братом знак. Тайна длиною в жизнь.
Йоав смотрел с подозрением, Лия возилась на кухне. Элиав подошёл, обнял за плечи.
Ты уверена, что он будет жить с нами?
Он знает про надпись под обоями, вспомнил то, чего никто кроме мамы не знал.
Ну что ж Рад, если тебе так нужно.
Я улыбнулась.
Этот стул был пуст слишком долго. Достаточно.
Ноам махнула:
Савта, дядя Габи сможет починить мои часы! Представляешь?
Я подошла и положила руку ему на плечо. Как мама когда встречала гостей.
Шана това. С новой жизнью.
Он накрыл мою руку своей. Тепло. За окном снова редкий снег. Мама говорила, что такой всегда к гостям.
Она была права.
Сорок лет ждала три года спустя он всё же пришёл.
И с тех пор тринадцатый стул ни разу не пустовал.
