Эти бумаги, которые ты так хочешь мне скормить, я уже видела, Тамара. Второй раз этот номер не пройдёт.
Она даже не моргнула. Просто стояла в проёме моей собственной кухни, в светло-кремовом пальто с крупными пуговицами, сумочка на сгибе локтя точно на шаббат с приёмом шиша бара, а не чтобы раздавить чужую судьбу. От неё тянуло дорогими духами, теми самыми, что Авив купил ей в Тель-Авиве на день рождения. Она нежно целовала его тогда и говорила, что у сына вкус, в отличие от некоторых.
גלי, את לא מבינה נכון, сказала она своим тёплым и одновременно колючим голосом, который я читала как Танах. אני רוצה רק טוב בשבילך. רק טוב.
Я поставила кружку на стол. Руки у меня не дрожали новое чувство: год назад при одной её тени у меня скручивало пальцы на ногах.
Уже столько “това” вы мне сделали, что я год по психологам ходила, сказала я. Достаточно, נכון?
Её глаза сузились. За этим всегда что-то ядовитое. Я знала этот взгляд семь лет училась его читать.
Я понимаю, ты עייפה. Протоколים, טיפולים, вечное беготня по больницам. Потому я и пришла помочь. Просто тут небольшой טופס, переоформить…
Что переоформить?
Ну, некоторые документы. Финансовые вещи чтоб ты защищена была, если что-то вдруг.
Я посмотрела ей на руки в золотых кольцах, на папку, что держала, как титул или букет.
תני לי, сказала я и взяла. Она впервые запнулась, но протянула.
Я сразу раскрыла, не садясь. Лист, второй на третьем застыла: “Бланк заявления на развод”. Чистая печать, моё имя и фамилия нужна только подпись.
В кухне стало так тихо, что я различила, как за окном залаяла собака и где-то далеко вскрикнул ребёнок.
Вы… у меня не хватило слов, вы реально хотите, чтобы я сама подписала развод с собственным мужем? Это, значит, “забота”?
Гלי, אל תכניסי לעצמך לראש. Авиву нужна настоящая семья, дети. А ты ты же не можешь. Сколько лет, сколько כסף, תקוות, ושום דבר. תני לו חופש. Это будет благородно с твоей стороны.
Я мягко положила папку на стол, как подушку под ушиб в животе всё горело.
תצאי עכשיו מהבית שלי, спокойно сказала я.
Гלי…
תצאי. בבקשה.
Она ушла. Я осталась на кухне: папка, её духи, дрожь в ступнях будто зашла на край какой-то бездны и сумела отступить. Только на סנטימטר. В последний момент.
Мне тогда было שלושים. Авиву שלושים ושניים. Пять лет брака, ארבע из них мучительная попытка стать הורים. Люди снаружи думают не получается. Не знают: это каждый месяц חדווה ויאוש. Врачи, протоколы, זריקות בבטן כל בוקר, אסור לבכות, אסור לכעוס סטרס לא טוב. Надо быть спокойной и верить.
Я старалась. Думала только על טוב. Тем временем свекровь рассылала всем, что у меня “что-то с головой”, “הזניחה את עצמה”. Я знала. Маленький רמת השרון все всё знают.
Авив часто уезжал в командировки строительная фирма, проекты по всему округу. Я не жаловалась. Он звонил каждый вечер, мы много говорили, я слышала, как он устал, и берегла его или себя, кто знает.
В тот вечер, когда ушла Тамара, я долго сидела у окна. Осень ноябрь. Грязный асфальт, оголённые עצים. Люди с сумками из שוק. Женщина с маленькой девочкой в красной курточке: та прыгала по лужам, смеялась, женщина держала крепче, не ругала.
Я смотрела и думала: вот всё, что хочу. Ничего сверхъестественного. Просто ребёнок на руке, лужи, смех. Просто להיות ביחד.
Авиву не сказала ничего, чтоб לא לדאוג לו מעל אלף קילומטר. רק אמרתי “מתגעגעת”. Он ответил: “Скоро вернусь. Люблю”. И אני האמנתי לו. Всегда верила.
Неделя, которая всё изменила. В среду звонит Ора שטרן, подруга со школы голос странный, как будто несёт паштету в магазине и боится уронить.
גלי, שמעת מה שאומרים?
Что?
Про тебя. В поликлинике, у парикмахерши. Говорят, что у тебя какой-то другой.
Я молчала три секунды. Поняла сразу, откуда ветер.
От Тамары?
Говорят, по её линии… Галя, אני לא מאמינה לשום דבר, פשוט שתדעי מה מסתובב.
Спасибо.
Я сидела, тупо смотрела на диван, и не понимала за что. Я ничего ей не сделала. Не хамила, не вступала в споры, выбирала подарки по Авиву. Всегда только “גברת תמר”. Даже сама с собой.
За что она меня так ненавидит? За то, что я рядом с сыном? За простоту? Он инженер, начальник отдела, перспективный. А я просто учительница начальных классов в רמת-השרון. Может, всё просто?
Я не нашла ответа ни тогда, ни потом.
В пятницу я поехала на приём в клинику “תקווה”. Доктор Ноа רוזנבלום мне почти как родственница за всё прошедшее. Женщина нежная, собранная. Каждый раз, когда очередной протокол проваливался, она искала, объясняла, рылась в новых причинах. Всё в норме. לא מוסבר. Врачи разводят руками: תמשיכי לנסות.
Я сидела среди женщин справа беременная, светящаяся. Я не завидовала. Просто хотела того же.
Тут я услышала знакомый голос. Поворачиваюсь и вижу Авив: с дорожной сумкой, у ресепшена, в серой куртке из Outlet Azrieli.
אביב?
Он момент замялся, потом подбежал, обнял. Я уткнулась носом в куртку запах дороги, усталость, дом.
Ты же должен был только через три дня!
Освободился раньше. Не нашёл тебя дома пришёл сюда.
Сели вдвоём и я сломалась. Рассказала הכול: про папку с разводом, про слухи о другом мужчине, про усталость делать вид, что всё нормально.
Он слушал, очень спокойно в челюсти что-то ходило. Иногда так молчат мужчины, когда внутри них шторм.
למה לא סיפרת לי מיד?
Не хотела волновать…
Гלי, אני הבעל שלך. זה ראשון. ושני מזמן היינו צריכים לדבר ברצינות על אימא שלי.
Она ненавидит меня, Авив.
Он не ответил сразу. Но ответ был яснее слов.
Доктор Ноа позвала в кабинет. Он пошёл со мной и тут случилось странное. Доктор была очень напряжённой. Смотрела в מחשב, потом на нас, потом снова в компьютер. Перебирала папку.
Гלי, אני צריכה לשאול שאלה, וחייבת תשובה כנה. בין הפרוטוקולים לקחת תרופות לבד? בלי מרשם?
Нет. Никогда. Только по вашему назначению.
Она кивнула.
К нам обращался человек, с предложением Correction, в анализах ничего критичного, но… за оплату.
В кабинете было тихо.
Я отказала. Но в другой клинике где вы делали первые попытки отказа, кажется, не последовало. У меня есть коллега, сейчас рассказала. Её גירדה מצפונית יותר.
Кто это предложил? спросил Авив.
Не знаю. Звонили с незнакомого номера. Голос женский, не молодой, מאוד בטוחה בעצמה.
Я посмотрела на Авив. Он медленно выдохнул. Я смотрела в окно дворик, лавочка, עץ חשוף.
В глубине души я знала. Просто не разрешала себе думать.
Нужно לדבר, сказал Авив.
Сели в машину у клиники, долго не заводил мотор.
Это она, тихо сказал он. Не спрашивал: знал.
Я не знаю…
אני יודע. Год назад она уже говорила о “знакомых врачах” я думал, болтовня. לא חשבתי…
Он умолк.
Эла, четыре года…
Я не плакала. Только взяла его ладонь.
מה עושים עכשיו?
קודם, תגידי לי את מאמינה לי שלא ידעתי?
Я посмотрела в его глаза. Шоколадные, усталые, משובצות קווים אדומים מחוסר שינה.
я מאמינה, сказала я. Это была правда.
Думали вслух: полиция? На основании слов? Нет нужны доказательства.
Вспомнила Ору и её дачный дом в мошав בכפר משעול, тридцать километров от центра. В прошлом году мы с Авивом там отдыхали, ключи были у меня.
Нам надо куда-то уехать, сказала я. Пока она нас не найдёт.
Он кивнул.
Собрали сумки, взяли ноутбук, документы. Я позвонила Оре, она сказала: приезжай, всё на месте, только проверь, нет ли мышей.
В темноте по мокрому шоссе, сквозь дождь я смотрела на пролетающие фонари. Страшно: не от темноты, а потому, что человек, родная мать сына, могла вот так…
Токсичная семья читала об этом в какой-то психологической статье, думала: чужое. На деле עלי.
Домик был холодный, но целый. Авив затопил печку, я нашла одеяла, сварила чай в чужих кружках с нарисованной мельницей. Мы проговорили до поздней ночи субъективно, вечность.
תספרי לי הכל, מהתחלה.
Я рассказывала про булавочные уколы, звонки разносящиеся эхо на дни переноса, про врача в клинике “אורן”, вечно рассеянного, о сбоях оборудования или задержках анализа. Я считала, что не везёт. Не связывала.
Авив слушал, иногда закрыл глаза.
Она говорила мне, что всё проблема ты плохо следишь за собой, нервничаешь, плохо ешь. Врачи, якобы, шепчут ей, что это всё из-за тебя.
А ты верил?
Я לא האמנתי, אבל גם לא לא האמנתי. Просто ждал, что всё решится само.
Нет, ты פשוט אוהב אותה.
Он посмотрел, и у меня сжалось сердце.
Утром продумали план: если просто выйти с “обвинением” она выкрутится, перевернёт всё. Она так умеет всегда чувствуешь в конце разговора, что виновата ты сама.
Нужна была שיחה מוקלטת. Ее слова.
Она приедет, כשנבין שנעלמנו ולא רואים אותי. Она искала она найдёт. Она всегда так.
Почему ты так уверен?
Я сын её. Я знаю.
Готовились. Диктофон в телефоне хорош, надёжный. Решили: говорить в основном буду я, дам ей свободно говорить.
Ждали три дня: дни этими скрипящими полами, запахом печки, настоящим разговором и тихим присутствием друг друга.
Однажды вечером Авив обнял меня на кухне:
אחרי הכל, נעבור מפה. Новый город, новая работа. Предлагали место в חיפה я отказался, из-за мамы. Тепер уже לא.
Я ничего не ответила. Просто накрыла его руки своими.
Воскресенье, אחרי הצהריים. Машина, шорох гравия. Авив сразу включил диктофон, сунул в карман.
Готова?
Готова.
Дверь открылась она зашла, как хозяйка. Озирается, видит нас.
אביב. Не знала, что ты здесь.
Конечно думала, я всё ещё в командировке?
Смотрит на меня взгляд долгий, меряющий.
Гלי, למה לקחת אותו הנה? מה סיפרת לו?
Только то, что знаю, גברת תמר.
לדעת? את תמיד מדמיינת. זה לחץ עצבים, כך הרופאים…
Какие врачи? Те, кому вы платили, чтоб мои протоколы были обречены?
Короткая пауза, почти незаметная.
איזה שטויות את מדברת, голос строгий.
שטויות? В “אורן” работала דליה קפלן. Два года назад. Помните? Она рассказала доктор Ноа. Что ей поступило якобы “предложение”.
את משוגעת.
Мама, сказал Авив, я всю жизнь рядом. Ответь прямо это правда?
Что-то в ней сломалось. Внутри. Внешне всё то же пальто, руки на коленях.
Я делала это для тебя, сказала она уже сыну. Она не та женщина. Без связей, без карьеры, только учительница… Ты достоин лучшего. Я всю душу в тебя вложила…
Мама.
Я хотела, чтобы ты сам понял. Чтобы всё сошло на нет בלי סקנדלים, יפה. Что тут плохого? Никто не пострадал…
Никто не пострадал? мой голос был чужим. Четыре года надежды и провала, уколы, анализы, запреты, слёзы я винила только себя. Никто не пострадал?
Она впервые за все годы посмотрела мне в глаза живо, не расчётливо.
Ты украла у меня четыре года, сказала я. Это забота?
Я его мать, сказала она устало.
А я жена.
Авив подошёл, встал рядом.
Мы записали этот разговор. Это уже не просто слова.
Она долго смотрела на него.
Передашь запись полиции?
כן.
Я твоя мать.
Я знаю.
Постояла, ушла.
רגע, сказала я. Она остановилась, не обернувшись.
Вы когда-нибудь любили его? На самом деле? Или только держали?
Ответа не было. Дверь хлопнула.
Авив пару секунд смотрел на дверь. Выключил запись, набрал номер друга Давид работал в полиции.
אדבר עם דוד, הוא יגיד מה עושים.
Я вышла остался запах дождя, хвойной смолы, осени.
Дальше было уже не наше дело. Давид, ברישום, свидетельства врачей. Оказалось, что совесть нечто отдельное от денег. Через две недели Тамару задержали у неё дома.
Ты как? спросила я у Авива.
Не знаю.
וזה בסדר לא לדעת.
Это мама…
אני יודעת.
Он прошёлся по комнате, что-то взял с полки, подумал:
Знаешь, что самое страшное? Что я даже не в шоке. Часть меня всегда знала… Но всё равно закрывал глаза. Потому что, ну, мама. Так не бывает.
בדיוק כך עובדים יחסים רעילים, сказала я. Ты начинаешь сомневаться в себе.
Ты всегда понимала?
Нет. Просто усталость иногда делает тебя умнее. Или циничнее.
Через три недели мы уехали из מושב. К Хайфе. Там другая осень чесно אירופית: тепло, пахнет кофейнями, пальмы у дороги.
Мы сняли квартиру в Неве-Шанан. Авив новая работа. Я первое время не работала, обживалась, варила суп, ходила на שוק.
Ноа дала рекомендацию врачу доктор Эстер לוי, четкая, добрая, с первого приёма дала надежду.
Начали всё сначала. Чисто. Без чужого вмешательства.
Третий протокол оказался удачным.
Я узнала под пурим. Авив был дома. Я стояла с тестом в руках. Молча вынесла ему.
Он долго смотрел, потом поднял глаза красные.
גלי…
כן.
Он обнял так крепко, что перехватило дыхание.
Амит родился в октябре. Три с половиной кг, חמישים סנטימטר. עם שיער כהה והבעה הכי רצינית בעולם врачи смеялись: профессор גדל.
Я рыдала, не от боли, а потому, что, когда его положили мне на грудь, כל הכבדות של ארבע שנים נהייתה קלה יותר.
Не ушло. Но стало легче.
Авив держал меня за руку. Всё также. Как у клиники.
Когда Амиту было שלושה חודשים, мы позволили себе ערב שקט ראשון. Он спал. Мы сидели на кухне, пили чай, свеча על החלון, за окном шумит אביב-סוף-אוקטובר.
Авив, тихо.
כן.
Ты думаешь о ней?
לפעמים, פחות מבעבר.
Я тоже. Иногда думаю: איך זה אפשרי בכלל. А потом смотрю на Амита и ладно. Мы פה. אנחנו חיים.
Ты злишься на меня? спросил он осторожно.
על מה?
Что я לא ראיתי. Или не хотел видеть. Столько лет.
Я думала по-настоящему.
לא, сказала я. Но что-то есть крошечная заноза. Не больно, но чувствую.
Он кивнул. Не оправдывался.
זו כנות.
אני משתדלת להיות כנה. Нельзя больше притворяться, что всегда הכל טוב.
האם טוב?
Почти. Он здоров, ты рядом, у нас дом. אני מחממת את הידיים סביב הספל Просто мы уже другие, Авив. Не знаю это טוב или לא. Просто так.
Он смотрел на огонёк пламя дрожало.
Помнишь, как я стояла у крыльца в מושב, когда она уехала?
Помню.
Я смотрел и думал: как она держится. Не сломалась.
Я ломалась. Просто не при тебе.
אני יודע. סליחה.
Авив, я накрыла его руку, обоим надо было иначе. Не будем считать, кто виноват.
В другой комнате Амит засопел. Мы прислушались. שקט.
Спит.
Спит.
Потом молчали. такое молчание бывает только עם אמת.
את מאושרת? спросил он.
Я подумала.
כן, сказала я. Но это счастье אחרת. Раньше я думала, что счастье это когда ничего не болит. Оказывается, это когда всё ещё немножко болит, но всё равно хочется, чтобы этот день לא יסתיים.
Он улыбнулся медленно как человек, который долго забыл, как.
Вкус хороший, сказал он.
כן, ответила я. עם טיפת מרירות, אבל טוב.
