Когда Машика Левина выносили из родильного отделения, акушерка сказала матери: “Крупный какой. Будет настоящий גיבור.” Мама не ответила. Уже тогда она смотрела на свёрток так, будто это не её ребёнок.
Машик не стал героем. Он стал מיותר. Тем, кого вроде и родили, а что с ним делать никто не придумал.
Опять твой странный мальчишка в песочнице! Всех детей распугал! кричала с балкона второго этажа тётя Дали, главная активистка нашего двора и страж дворового правосудия.
Мама Машика, уставшая женщина с потухшим взглядом, только бурчала:
Не нравится не смотрите. Он никого не трогает.
Машик и правда никого не трогал. Он был высокий, нескладный, с постоянно опущенной головой и длинными руками, которые болтались вдоль тела. В пять лет он молчал. В семь мычал. В десять начал говорить, но так, что лучше бы молчал: голос был скрипучий, несвязный.
В школе его посадили на последнюю парту. Учителя вздыхали, смотря на его пустой взгляд.
Левин, ты вообще меня слышишь? спрашивала учительница математики, стуча мелком по доске.
Машик кивал. Он всё слышал, просто не находил смысла отвечать. Всё равно поставят “עובר”, чтобы статистику не портить, и отпустят.
Сверстники его не били побаивались. Машик был крупным, плотным, как крепкий бычок. Но и не дружили обходили стороной, словно нехорошее место во дворе.
Дома было не лучше. Отчим, появившийся, когда Машику исполнилось двенадцать, сразу определил правила:
Чтобы я его здесь не видел, когда с работы возвращаюсь! Ест много, толку никакого.
И Машик исчезал. Бродил по стройплощадкам, сидел в подвале. Он научился быть почти невидимым. Его единственный талант сливаться со стенами, с бетоном, с грязью.
В тот вечер, когда всё изменилось, шёл противный моросящий дождь. Пятнадцатилетний Машик сидел на лестнице между пятым и шестым этажом. Домой идти не хотелось: там шум, гости отчима, сигареты и, наверное, какая-нибудь тяжёлая рука.
Дверь напротив негромко скрипнула. Машик вжалcя в угол, пытаясь стать меньшим.
Вышла Тамар Адерет. Одинокая женщина, которой все давали за шестьдесят, хотя держалась, будто ей сорок. Все соседи называли её странной она не сидела на скамейке, не обсуждала цены на халу, и ходила с прямой спиной.
Она посмотрела на Машика ни с жалостью, ни с брезгливостью, а внимательно словно на неисправный механизм, думая, можно ли починить.
Что сидишь? спросила она. Голос низкий, командный.
Машик шмыгнул носом.
Так просто.
Просто рождаются только котята, отрезала она. Есть хочешь?
Машик хотел. Он всегда хотел есть. Растущий организм жаждал топлива, а дома в холодильнике хоть крыс разводи пусто.
Что ж ты молчишь? Я два раза не спрашиваю.
Он медленно встал, распрямился во весь свой рост и пошёл за ней.
У Тамар квартира была не как у всех. Везде книги на полках, на полу, на табуретах. Пахло старой бумагой и чем-то вкусным.
Садись, кивнула она на табурет. Руки помой сначала. Там, мыло хозяйственное.
Машик молча вымыл руки. Она поставила перед ним тарелку с картошкой и тефтелями с настоящим мясом. Он не помнил, когда последний раз ел мясо.
Он ел быстро, заглатывал куски почти не жуя. Тамар смотрела на него, подперев щёку рукой.
Куда спешишь? Никто у тебя не отберёт. Жуй, желудок спасибо скажет.
Машик замедлился.
תודה пробормотал он, вытирая рот рукавом.
Не рукавом, протянула она салфетки. Что ж ты, парень, почти дикий. Где твоя мама?
Дома. С отчимом
Понятно. מיותר במשפחה.
Она произнесла это просто, как “היום גשם” или “לחם התייקר”.
Послушай, Левин! вдруг строго сказала она. Есть два пути. Можно просто болтаться по подворотням и исчезнуть рано. А можно взяться за голову. Тело у тебя есть, а вот мысли ветер в голове.
Я тупой, честно признал Машик. Так в школе говорят.
В школе всякое говорят. Там программа для обычных. А ты другой. Руки у тебя откуда растут?
Машик посмотрел на свои ладони широкие, со сбитыми костяшками.
Не знаю.
Узнаешь. Завтра приходи. Кран мне подтекает. Инструменты дам.
С того дня Машик стал ходить к Тамар почти каждый вечер. Сначала чинил кран, потом розетку, потом замок. Оказалось, руки у него “ידי זהב”. Механизмы слушались его интуитивно.
Тамар не умела сюсюкать. Она учила прямолинейно, требовательно.
Не так держишь! Кто так держит отвертку? Как ложку? Давай упор! и била по рукам деревянной линейкой. Больно.
Давала читать не учебники, а книги про людей, которые выживали, вопреки всему, про путешественников и изобретателей.
Читай. Мозги должны работать, иначе заплесневеют. Не ты один такой. Миллионы таких были все выбирались. А ты чем хуже?
Постепенно Машик узнавал её историю: Тамар всю жизнь работала инженером на фабрике. Муж рано умер, детей не было. Фабрику закрыли в девяностых, перебивалась пенсией и переводами технических текстов. Но не прогнулась, не обозлилась просто жила.
У меня никого нет, сказала она однажды. И у тебя почти никого. Только не думай, что это конец. זה התחלה.
Машик не всё понимал, но кивал.
Когда Машику исполнилось восемнадцать и пришла очередь в армию, Тамар пригласила его накрыла стол: пироги, халва, марципан.
Послушай, מאשיהו, впервые позвала его полным именем. Возвращаться сюда нельзя. Пропадёшь тут. Это болото те же дворы, люди, безнадёга. Отслужишь ищи себя в другом месте. В Хайфу, в Эйлат, куда захочешь. Только здесь не оставайся. Понял?
Понял, кивнул Машик.
Вот тебе, подала ему конверт. Здесь тридцать тысяч шекелей. Всё, что накопила. На первое время. Запомни: ты никому не должен, кроме себя. Стань человеком, Машיהו. Ради себя.
Он хотел отказаться от её последнего но увидел её строгий взгляд и понял: это урок. Нельзя отказать.
Он ушёл. И больше не вернулся.
Прошло двадцать лет.
Двор изменился. Ветхие эвкалипты вырубили, всё закатали в асфальт. Новые лавочки железные и неудобные. Дом постарел, фасад облез, но стоял, как упрямый старик.
К дому подъехал чёрный внедорожник. Высокий, плечистый мужчина вышел лицо жёсткое, но взгляд спокойный. Это был Машיהו Левин. Меנהל строительной фирмы из Беэр-Шевы, сто двадцать сотрудников, три крупных объекта.
Он поднялся с самых низов разнорабочий, потом мастер, потом прораб. По вечерам учился, закончил колледж. Получил опыт, вложил деньги, рисковал. Дважды падал, дважды поднимался. Тридцать тысяч, что дала Тамар, давно вернул: отправлял ей шекели каждый месяц. Она ругалась, но принимала.
А потом переводы стали возвращаться: «נמען לא נמצא».
Он стоял и смотрел на окна пятого этажа. Там темно.
Внизу сидели женщины незнакомые. Старые ушли.
Простите, не знаете, кто теперь в сорок пятой квартире? Тамар Адерет?
Ой, חמוד, одна зашептала, Тамар плохо с ней совсем. Память не та, путает людей. Квартиру переписала на каких-то родичей, её в מושב где-то увезли. Нина, ты помнишь куда?
В мошав Сיון вроде, отозвалась вторая. Там старый дом. Якобы племянник нашёлся. Странно как-то всю жизнь одна была. Квартиру уже продают.
Внутри Машика пробрало холодом. Такие истории он видел не раз: мошенники забирают квартиры стариков, отправляя их куда подальше.
Где это мошав Сион?
За Кармиэлем, километров сорок. Дорога непростая, но проехать можно.
Машик кивнул, сел за руль и помчался.
Мошав оказался маленьким и забытым. Половина домов заколочена, дороги разбиты. Живых несколько стариков, пару семей.
По рассказам местных он нашёл нужный дом: полурассыпавшийся барак, забор валяется. Во дворе грязь и мусор. На верёвке рваньё.
Машик приоткрыл калитку. Она зашуршала.
На крыльце возник мужчина небритый, в порванной майке, взгляд мутный.
Кого ищешь, אחי? Потерялся?
Тамар Адерет где? спросил Машик.
Нет у нас тут такой. Иди, не мешай.
Машик не спорил. Просто шагнул и, взяв мужика за ворот, легко отодвинул.
В доме сразу ударило запахом сырости и заброшенности. Первая комната грязь, бутылки, объедки. Во второй на железной кровати лежала она: маленькая, иссохшая, волосы седые, лицо пепельное.
Это была она. Тамар Адерет та, кто учила держать отвертку, верить в себя, убеждала: «Стань человеком».
Она открыла глаза взгляд блуждал.
Кто здесь?
Это я, Тамар. Машияу. Левин, помните? Я вам кран чинил.
Она долго всматривалась, потом на глазах выступили слёзы.
Машик Вернулся Я уж думала, не дождусь. Какой стал אדם אמיתי
Благодаря вам, Тамар.
Он завернул её в одеяло, поднял на руки. От неё пахло болезнью и старыми книгами, хозяйственным мылом своим домом.
Куда мы? спросила она испуганно.
Домой. Ко мне. Там тепло. Книги есть много. Вам понравится.
На выходе мужчина попытался преградить путь:
Эй, куда её понёс? Она мне дом оставила, я ухаживаю!
Машик глянул спокойно, без раздражения. Мужчина побледнел.
Моим адвокатам объяснишь, как она тебе дом оставила, сказал Левин. Следователю объяснишь. Если выяснится, что обманул побеспокоюсь, чтобы расплатился полностью. Понял?
Тот только молча кивнул.
Началось долгое разбирательство: экспертизы, суды, бумаги. Полгода ушло на доказательства: договор на квартиру подписан, когда Тамар была недееспособна. Мужчина оказался мошенником с судимостями. Квартиру вернули, его посадили.
Только Тамар квартира была уже не нужна.
Машияу построил дом большой, деревянный, в пригороде Беэр-Шевы. Не вилла с колоннами, а крепкий, тёплый дом с печкой, с большими окнами.
Тамар жила на первом этаже в самой светлой комнате. Лучшие врачи, сиделка, правильное питание. Она поправилась: щеки порозовели, вернулась энергия. Память осталась слабой путала даты, забывала лица но характер не изменился. Снова читала в очках с толстыми стёклами, гоняла домработницу за пыль.
Что это у тебя за паутина в углу? ворчала она. То ли сарай, то ли дом.
И Машик улыбался.
Но на этом он не остановился.
Однажды приехал домой не один с ним зашёл худой парень, скованный, взгляд как у животного, которого били. Старый шрам на скуле, одежда на два размера больше.
Вот, Тамар, улыбнулся Машик. Познакомься. Это Дадан. Прибился на стройке. Детдомовский, восемнадцать только. Руки золотые, а в голове ветер.
Тамар сняла очки, посмотрела парня сверху донизу.
Что стоишь, как истукан? Руки мой и за стол. Там мыло хозяйственное. Сегодня у нас котлеты.
Дадан вздрогнул, Машияу кивнул можно.
Через месяц в доме появилась девочка Ноам. Двенадцать лет, хромает, смотрит вниз. Маша оформил её под опеку: маму лишили прав за пьянство.
Дом оживал. Это не благотворительность для отчёта это была семья. Семья тех, кому некуда было идти, никому не нужных.
Машика смотрел, как Тамар учит Дадана держать рубанок, бьёт по рукам той самой деревянной линейкой; как Ноам, уткнувшись в книжку, читает вслух тихо, редко запинаясь.
Машияу! зовёт Тамар. Чего замер? Помогай! Шкаф надо перетянуть, молодёжь не справляется!
Иду, отвечает он.
Он идёт к своей семье странной, сложной, неидеальной. И впервые за сорок лет чувствует: не מיותר. На своём месте.
Ну что, Дадан, спросил вечером Машияу, когда все разошлись по комнатам. Как у нас?
Парень сидел на крыльце, смотрел на ночное небо высокое, израильское, усыпанное звёздами.
Нормально, דודי Машик. Только
Что?
Странно Зачем я вам? Я же никто.
Машияу присел рядом, протянул яблоко.
Знаешь, когда-то мне сказали: просто котята рождаются.
Дадан тихо хмыкнул:
ומה זה אומר?
Что ничего нет просто так. Всё происходит не случайно. Ты здесь не случайно. И я тоже.
В окне Тамар горит свет опять читает до поздней ночи, несмотря на запреты врачей.
Спать, Дадан. Завтра работы много. Забор будем чинить.
לילה טוב, דודי Машיהו.
Лайла тов.
Он остался один на крыльце. Тишина настоящая ни криков, ни ссор, ни страха. Только сверчки и ветер.
Он понимал, что не спасёт всех ни всех волчат, выброшенных из семьи, ни всех детей улицы. Но этих спас. И Тамар. И себя.
И пока этого достаточно.
А потом он снова встанет и пойдёт дальше. Так, как она его учила.
