Зимой тридцать второго года, в мошаве נחל צורים, никто у нас не считал дней. Люди пересчитывали горсти манной крупы в кладовке, щепки в печи да удары сердца не перестало ли ещё оно стучать. Год этот был голодным, зима подступала цепко: иней висел на окнах, а острый ветер стягивал трещины между камнями.
Илана Шамир жила на самом краю мошава, в маленьком доме, который ей выделили после того, как отца её, Элиэзера Шамира, признали “בורְֵגָן” богатым крестьянином, врагом движения и выслали вместе с матерью куда-то за Иордан. Тогда Илане было шестнадцать. Мать её умерла в пути, так рассказывали люди, а отца она больше не видела. Сама Илана осталась, потому что лежала с воспалением лёгких в госпитале, когда вынесли приговор. Когда вернулась ни дома, ни семьи. Дом был опечатан, потом разобрали на дрова, а её, как дочку “врага народа”, тоже хотели выслать, но глава мошава, Биньямин Коэн, взял её под защиту: “Пусть тут будет, девка работящая”. Так и оказалась Илана на коровнике доила коров, чистила стойла и всё делала молча.
Она онемела, когда забрали отца. Люди говорили: с шоком голос ушёл. Пыталась говорить слова не шли, только шёпот, будто кто-то сжал горло ледяной рукой. Кибуцный врач вздыхал: “Нервы может, перейдёт”. Прошли годы, а Илана так и не заговорила. Мошав её жалел, но побаивался. В её адрес шептали: “не сбалансирована”, “божья рабыня”. Илана не обижалась. Жила, как умела: тихо, незаметно, работала с утра до вечера, никому не мешая.
Биньямин Коэн был её полной противоположностью. Высокий, плечистый, голос громкий, взгляд стальной. На собраниях он был первым, кого слышали все, мог стукнуть кулаком по столу и навести порядок. В двадцать шесть был уже главой мошава, и уважали его, хоть и побаивались. Рос среди бедных, знал цену хлебу и слову. Порядок для него был важней голода и стужи.
Сам он жил строго: вставал до зарницы, обходил склады, наводил ревизию, раздавал указания. Люди ворчали, но слушали: Коэн не был из тех, кто слов на ветер бросает. Если приказ исполняли: нужно сдавать урожай, выйти на дело выходили. Так и держался он у руля мошава в те сложные годы.
Зимой той, когда до мошава дошли слухи о голодающих соседях, Биньямин ездил в окружной центр בירושלים, выбивал лишнюю порцию пайка для своих людей. Понимал: вот-вот и начнут таскать с полей, доведут до бунта. А бунта Коэн не мог терпеть порядок бы смылся, погибло бы всё.
В одну ночь, на обратном пути из окружного центра, чтобы срезать дорогу, он свернул с большой трассы на просёлок. Холодный лунный свет, снег голубой и блестящий, а сам он мечтал только о кипятке и подушке.
Вдруг лошадь его фыркнула и остановилась. Впереди, на обочине, стояла сгорбленная фигура, прижимая к груди небольшой мешочек.
Эй, עִמְדִי! крикнул Коэн.
Фигура остановилась, попыталась свернуть с тропы. Биньямин спрыгнул с повозки, и, приблизившись, узнал Илану.
Стояла, закутанная в старый платок, худющая, глаза большие и тёмные. Взор её был страшен не воровской страх, а отчаяние зверька, загнанного в угол.
Что в мешке? спросил он, уже догадываясь.
Илана молчала. Коэн сам развязал мешок мука. Хлебная, та, что в мошавном амбаре под замком, выдаётся только по ведомости. Там было три-четыре кило не много, но хватило бы, чтобы отправить под суд, а то и хуже.
Воровство, сказал Коэн твёрдо. Закон один: суд военного времени. Я должен задержать тебя.
Илана опустилась на колени прямо в снег. Не просила, не плакала, только вырвался хриплый, почти нелюдский звук. Она смотрела ему в глаза, и он вдруг увидел в этом взгляде столько болезненной муки, что сам едва сдержал дыхание.
Для кого? спросил он неожиданно для себя.
Илана тронула рукой направление к мошаву. Потом растопырила пять пальцев, потом три, потом опять пять. Коэн понял: мука детям Рами Леви, что погиб от тифа неделю назад. Оставил троих сирот, которые не ели три дня, и соседка, Шошана, рассказывала: из последних сил.
Вставай, наконец выдавил Коэн. Ну, вставай же.
Он помог ей подняться, поднял мешок, забросил в повозку.
Садись, буркнул. Довезу. Только чтобы ни одна душа ни-ни! Я тебя не видел. Ты меня не видела.
Всю дорогу до двора Леви ехали молча. Биньямин сам занёс мешок в сенки, а потом, возвращаясь, вынул из-под сиденья свой паёк кусок хлеба, горсть сушёной рыбы и молча сунул в сумку Иланы. Она хотела возразить, он не дал:
Дети выживут и слава Богу. Только чтоб этого не было впредь. В другой раз не пощажу.
Илана кивнула, он уехал, не оглядываясь. Она стояла долго, пока повозка не исчезла за углом.
В ту ночь Биньямин не спал. Бросало его в жару. Почему не арестовал? Почему нарушил главное? Ответа не нашёл, только сердце ныло, и перед глазами стояли её чёрные глаза.
С весной пришло облегчение. Появились первые листья, высохли дороги, люди вышли на поля. Коэн был днями загружен: инвентарь, семена, рабочие. Но его жизнь перерезала новая ниточка.
Он начал замечать Илану. Раньше просто работница, а вдруг ловил себя, что специально заходит в коровник взглянуть на неё. Она всё так же молчала, но её руки были лёгки и ловки. Она не поднимала взгляда, однако он чувствовал знает, что он рядом.
Внутри шла борьба стыд, долг, чужое, непростительное. У него была невеста Тамар, дочка кузнеца Йоава. Красивая, высокая, серьёзная. Они договорились осенью, Тамар ждала свадьбы, а отец обещал солидное приданое.
Биньямин убеждал себя: с Тамар будет честная еврейская семья. А Илана? Немая, “вражеская”, без роду-племени. Позор.
Но он искал встреч.
Однажды, когда садили картофель, он увидел Илану у дома копает грядки. Он шёл к кузнице и вдруг свернул к её воротам.
Помочь? удивился, что произнёс это вслух.
Она лишь покачала головой. Но он перелез через забор, начал копать, отчаянно краснея. Илана стояла рядом, и он смутился, как мальчишка.
Ты бы попытался заговорить. Может, с людьми чаще одной не дело.
Молчание. Тогда он бросил мотыгу и взял её за руку. Холодная ладонь дрогнула и легонько сжала в ответ.
Илана начал, и голос оборвался. Я…
Она подняла глаза. Взгляд всё сказал. И ему стало страшно.
Прости, выдавил он и ушёл, не оборачиваясь.
С тех пор он избегал её, назначил свадьбу на Суккот, а Тамар ожила, зашевелилась, заиграла косой. Мошав готовился к хупе, только Илана стала ещё незаметнее, больнее. Ему самому было тягостно.
Всё переменилось осенью. Однажды, возвращаясь поздно, Биньямин услышал из сарая Леви детский плач. Он вошёл Илана, сидит на соломе, прижав к себе маленькую Яэль у девочки вздулся живот, мутный взгляд. Рядом двое детей еле живы.
Он понял: срочно в больницу. Но у Иланы ни лошади, ни прав, ни документов. Только он мог это сделать.
Всю ночь тряслись в повозке, детей укутав тулупами. Детей спасли врач сказал, что самый последний срок. Коэн вернулся в мошав на рассвете, проводил Илану до дома.
Ты ела? спросил он, прежде чем уйти.
Она опустила глаза. Он развёл огонь, налил ей кипятка, дал сухари из бумажного мешочка.
Илана, произнёс он негромко. Я хупу с Тамар отменю. Не могу без тебя.
Она вздрогнула, сжала его руку и заплакала беззвучно, только плечи дрожали. Он обнял её, почувствовав, что в этой слабости заключено всё без остатка.
Вскоре весь мошав взорвался. Тамар узнала скандал, и по всему селу кричала:
Коэн, ты позор! Женишься на дочке врага, на глухонемой! Тебя ведь с руководства снимут! Ты свою честь уронил!
Биньямин стоял молча, стиснув зубы. Он знал: быть с дочкой “врага” это конец карьере. Но когда услышал, как Тамар прокляла Илану публично, внутри всё оборвалось.
Уйди, тихо произнёс он.
Через неделю в мошавный центр пришло анонимное письмо: “Биньямин Коэн покрывает врагов, защитил дочь вражеской семьи, ворует зерно”. Его вызвали, он не утаил ни про детей, ни про чувства. Секретарь махнул рукой:
Дурак ты, Биньямин. Женился б на другой был бы главным, а так, иди в плотники.
Так Биньямин Коэн стал просто плотником. В конце октября расписался с Иланой без даже малой хупы, только с двумя свидетелями старым конюхом Даудом и Шошаной-соседкой. Илана в безыскусственном платьице, он в белой рубахе. Дом у них теперь свой тот самый, где он согрел ей воды.
Она долго боялась верить сидела на лавке и смотрела, как на чудо. А он гладил её ладонь и говорил:
Всё, Илани, теперь я с тобой. А голос не вернётся и ладно. Я и так понимаю тебя.
В 1934-м у них родился сын. Назвали Гиль в честь отца Биньямина. Мальчик вышел светло-русым, сероглазым, в отца. Илана, глядя на него, впервые широко улыбнулась за долгие годы. Биньямин увидел её улыбку и подумал: ни о чём не жалеет.
Гиль рос живым, смышленым радость семье. Илана не говорила, но находила с сыном общий язык жестами, взглядом, смехом; Гиль понимал её без слов.
Коэн работал в плотницкой артели уважали его за руки и душу открытую. Про прошлое со временем позабыли, хотя Тамар, вышедшая за другого, по улице шла, отворачиваясь.
А затем пришла война.
Биньямин ушёл на фронт одним из первых. Всё мошаво его провожало Илана стояла у ворот с семилетним Гилем. Он махнул им рукой:
Береги сына!
Долгие месяцы вестей почти не было. Сначала письма из-под Беэр-Шевы, потом южней, потом тишина. Илана трудилась санитаркой в полевом госпитале в Йерусалиме. Сына оставила Шошане.
В 1943-м города подверглись бомбардировке на станцию, где разгружали эшелоны, упали бомбы. Гиль тогда был у Шошаны, но уговорил двоюродного брата посмотреть на поезда. В ту самую минуту попали под бомбёжку.
Илана металась среди руин, хватала за руки военных, спрашивала знаками про сына. Сказали всех детей в больницу. Она туда Гиля не оказалось.
Через три дня сообщили: Гиль Коэн, 1934 года рождения, числится погибшим, тело не опознано, похоронен в братском захоронении.
Илана не закричала. Простояла минуту и как будто ушла внутрь себя. Вернулась домой, заперлась на два дня. На третий вышла, как будто стала тенью самой себя.
С тех пор перестала даже пытаться говорить. Только работа спасала её.
Но Гиль был жив.
В ту бомбёжку он отбился, спрятался под вагоном, оглушённый и ничего не помнящий, ушёл со станции. Его нашла Тамар. Она тоже работала санитаркой и знала мальчика. Вспыхнула старая ненависть. Она увела его, укутала в плащ, записала погибшим, а сама тайно отправила его к сестре в далёкий мошав под Хайфой. Сестре сказала: “Сирота, мать погибла, отец на фронте”.
В чужой семье Гиль стал Гилем Бар, рос одиноким, прошлое стёрлось, как рассветный сон.
Тамар вернулась домой, наблюдая издалека, как страдает Илана. В душе у неё звенела злая победа: “У тебя мужа, а у меня смерть сына”.
************
Биньямин вернулся с войны к концу сорок пятого, инвалиду левая рука не слушалась. Подошёл к дому, не зная о потере сына. Встретил его пустой взгляд Иланы. Он всё понял раньше, чем она достала похоронку.
Они обнялись. Молчали долго.
Почему не уберегла? выдохнул он.
Сама знала от войны не уберечь.
Шли годы. Биньямин с одной рукой работал столяром, помогал односельчанам. Илана снова старалась быть не видной. Дом их наполнила особая тишина не счастливая, а та, когда будущее ушло.
Тамар жила рядом, растила дочерей муж её погиб. Ходила в шелковой юбке, с коровой на дворе, держалась гордо, при встрече здоровалась. Но Биньямин чувствовал это всё маска.
Десять лет прошло.
Летом 1955-го, чинив чужой забор, он вдруг увидел по тропке двух городских парней рюкзаки, брюки. Один невысокий, смуглый, другой светловолосый, высокий.
Вглядевшись, Биньямин замер: светловолосый как молодой он сам. Те же глаза, скулы, всё до мелочей. Только губы от матери.
Эй, парень! окликнул он.
Парень обернулся.
Как тебя зовут?
Гиль, ответил он. А вы?
А год рождения?
Тридцать четвёртый.
У Биньямина помутился рассудок, сел на скамью.
Я твой отец, сказал он, твой, сын мой.
Гиль изумился, приятель засмеялся, но в душе Гиля зажглось воспоминание: запах сена, сильные руки, женская улыбка без слов.
Твоя мама Илана. Ты родился здесь, тебя считали погибшим, но ты жив
Гиль побледнел. Знал он, что приёмный: тётка не скрывала. Сказала мать погибла, отца нет. Всю жизнь носил чужую фамилию.
Пойдём к матери, сказал Биньямин.
Илана сидела во дворе, чистила морковь. Увидела Гиля, вскочила, морковь разлетелась по траве. Она дотронулась до его лица, крепко прижалась. Из груди вырвался долгий сдавленный звук.
אמא, сказал Гиль и это прозвучало неожиданно родным.
Биньямин стоял в стороне и вытирал глаза.
Через неделю по мошаву разошлась молва “Нашёлся сын Коэнов”. Тамар побледнела и заперлась. Но правда вскрылась. Гиль вспомнил, как его привезли в чужую семью, как плакал и просился домой, как женщина Тамар уводила его со станции.
Сход мошава был коротким. Люди слушали, качали головами. Тамар стояла бледная, дочери плакали. Старый Дауд спросил:
За что ты так? За что мать сделала вдовой?
Тамар подняла взгляд:
А за что она у меня жениха увела? За что посрамила?
Тут Илана, худая, встала, подошла к ней и тихонько положила ладонь на плечо. В этом жесте было столько прощения, что у всех защемило сердце. Потом развернулась и пошла к дому, к мужу и сыну.
Тамар стояла, и впервые за многие годы у неё застыли слёзы.
Гиль не остался сразу в родном доме. Приезжал и уезжал, не знал жизни в мошаве, работал на мельнице. Но Биньямин не торопил, Илана не мешала она только кормила его пирогами и смотрела, как ест.
В один из приездов он привёз маленькую дочку.
Вот, бабушка, сказал, твоя внучка. Зовут Лия.
Илана взяла внучку, прижала к себе.
לי-ה, шепнула она. Слово вышло хрипло, но было словом.
Гиль остановился, Биньямин распрямился. Илана повторила:
לִיָה… Лия.
И заплакала, вжимая девочку к груди.
1980 год, נחל צורים
Илана Элиэзеровна сидела на старой скамейке под гранатовым деревом. Гранат уже давно не плодоносил, но никто его не пил он держал в себе историю семьи: ночи в одиночестве, детский смех Гиля, тяжёлые молчания, и то, как Биньямин согревал ей воду в самой трудной зиме.
Теперь у Гиля был дом по соседству, работа в мошаве, жена Яэль и дети дочка Лия, ещё два мальчика, все золотоволосые, в породу Коэнов.
Биньямин ушёл из жизни два года назад. Тихо: вечером посидел, а утром не проснулся. Илана не плакала сидела рядом и, гладя по руке, вспоминала всю их жизнь: зиму и мешок муки, первый раз, когда он сказал: “Я тебя не видел…”, и их первую весну. Теперь он реально ушёл, а она осталась досматривать их долгий сон.
Слова к ней вернулись не скоро, но вернулись: сначала прошёптано “Гиль”, потом громче, а теперь её уже в мошаве звали бабушкой-рассказчицей. Иногда она исчезала в себе, и тогда в глазах её плавало всё несказанное за много лет.
Тамар умерла за пять лет до того. Перед смертью позвала Илану. Долго были вдвоём, никто не знал, о чём говорили, но после того, как Илана вышла спокойная, а Тамар затихла и отошла мирно.
Гиля она однажды научила: “Злость жжёт не врага, а того, кто носит. Я свою выжгла, потому жива”.
Сидя под гранатом, Илана думала: всё перемололось. Голод, война, немота, тяжёлая работа но были у неё и Биньямин, и сын, что вернулся, и внуки, внесшие в дом жизнь и свет. Отец в детстве говорил: “Перетерпи Бог в помощь. Вся мука выйдет хлебная”. Тогда она не понимала, теперь поняла.
Солнце клонилось к закату, вдали мычали коровы, пахло дымком и свежескошенной травой. Илана поднялась, поправила платок и пошла в дом кипятить самовар, зная, что теперь у неё есть самое настоящее, живое счастье жить и помнить.
