Память отца была предана.
Мирьям Бат-Леви бродила между домами уже не меньше часа, хотя от её квартиры до маарета (булочной) на улице אבן גבירול было всего пять минут. Но в тот вечер было очень тоскливо Иерусалим притих под затяжным моросем, небо нависло низко. Возвращаться домой не хотелось там её ждал лишь холодный чайник, затёртый линолеум и ленивый кот Хаим, который за последние годы стал для неё почти единственным собеседником. Не считая телевизора, который она включала с рассветом и выключала только перед сном, потому что голоса дикторов создавали хотя бы иллюзию какого-то присутствия.
Ноги у неё гудели, в правом колене заныло, влажный воздух пробирал до дрожи но Мирьям всё равно завернула на запущенную детскую площадку, где качели и лавочки уже промокли. Она села на краешек лавки под старым металлическим навесом, засунула руки поглубже в карманы своего серого пальто, которое носила лет шесть не потому что нравилось, а потому что новое ей было ни к чему.
Когда-то, когда её муж Ноах был жив, жизнь была совсем другой наполненной, шумной, полной детей: старшего сына Элиава и младшей Ципоры. Но Ноаха не стало уже пятнадцать лет, дети выросли и улетели: Элиав с женой и двумя детьми осел в Тель-Авиве, Ципора вышла замуж за программиста, уехала в Хайфу и мотается то в заграничные командировки, то на семейные поездки. Мирьям вспоминали в основном по праздникам шлют открытки в WhatsApp: “חג שמח, אמא! מתגעגעים” да кидают фотографии внуков, которые казались чужими, непривычными детьми, никогда не приезжавшими к бабушке на каникулы у тех были кружки, спорт, языковые лагеря, Испания, учёба, наездить в Иерусалим некогда.
Мирьям тяжело вздохнула, провожая взглядом жирную сороку, скакавшую по мокрому тротуару. Она ведь думала, что дети будут опорой, что на закате жизни её согреют внуки. Но действительность оказалась проще Элиав звонил раз в месяц и говорил так: “אמא, הכול בסדר? הילדים שוב חולים, אצלנו בעבודה עומס. נדבר מחר…” А Ципора считала, что если переслать маме несколько шекелей на карту, то она свободна.
Жизнь на пенсии стала однообразной: утро, телевизор, кормить кота, овсянка или шакшука, потом снова телевизор, короткая прогулка, телевизор, сон. Иногда Мирьям ловила себя на том, что комментирует телепередачи вслух или спорит с ведущими. Хаим, сизый и ленивый, в эти моменты окидывал её тяжёлым взглядом янтарных глаз и уходил на балкон.
В тот день возвращаться домой не хотелось, и даже когда начал накрапывать дождь, Мирьям просто плотнее закуталась и натянула чёрную шапку.
מירי? вдруг услышала она сбоку. מירים, זו את?
Сердце екнуло. Помятый, высокий мужчина в потёртом пальто и кепке стоял невдалеке, седина у висков, цепкий взгляд. Она сразу его узнала это был Игал Давид, который жил в их доме этажом ниже и часто гулял с тростью по двору. Иногда они обменивались шаблонными фразами у мусорных баков (“היום קר, לא?”), и всё.
יגאל? מה אתה עושה בגשם? удивилась Мирьям.
שאלה טובה, בדיוק כמוך, усмехнулся он и сел рядом, застелив лавку газетой из кармана. Я уже давно смотрю на тебя из окна ты сидишь тут и не уходишь, вот решил проверить, вдруг тебе плохо.
לא רע, отмахнулась Мирьям. פשוט לא רוצה הביתה. כבד לי בלב. לפעמים מיותר להילחם בזה.
אני מכיר, кивнул Игал, достал маленькую бутылочку и, заметив её взгляд, пояснил: איזה טיפונת קוניאק, לא יותר מדי. עוזר לחמם את הנשמה. רוצה לשתות איתי?
Мирьям сначала хотела отказаться, но потом кивнула: “Ну и кто меня осудит, всё равно никто не увидит”. Она сделала маленький глоток горяча жидкость обожгла горло, сразу стало чуть сподручнее.
תודה, тихо сказала она, возвращая фляжку. И ты тут один жена же у тебя была, לא?
היתה, оглянулся он. שלוש שנים כבר אני אלמן. יש לי שני בנים בתל אביב. בקושי רואים אותם, עסוקים, משפחות משלהם. מתקשרים לפעמים בשישי בערב. וככה זה.
אצלי הילדים רחוקים. בקושי מתקשרים. הבעל מת כבר מזמן.
שני אנשים בודדים, усмехнулся, לפחות לא לבד.
Они молчали, слушая, как дождь стучит по лавке. Но это молчание было не тяжёлым, а скорее тёплым, как будто они знакомы целую жизнь и больше не нужно ничего говорить.
רוצה שנעשה סיבוב יחד מחר? неожиданно спросил Игал. יחד יותר נחמד, וגם בטוח יותר. ואם צריך אגן עליך מהסורקות.
מה, שאגן עליי מסורקות? впервые за долгое время рассмеялась она.
וגם מזה, улыбнулся он.
Так они и стали гулять вместе каждый вечер, если не лил ливень. Оказалось, Игал был инженером на заводе в Холоне, на пенсии увлекался историей Иерусалима, иногда писал заметки в районную газету. Мирьям, бывшая бухгалтерша, слушала его рассказы о древних кладках, строительстве новых кварталов, о жизни прежней. Она умела слушать и задавать короткие вопросы в нужный момент. А Игал, в свою очередь, внимал её воспоминаниям о детях, о том, как они с Ноахом строили дачу в пригороде, а потом продали её, потому что детям это было ни к чему.
Вечерами они болтали на лавке и не замечали, как темнело. Мирьям стала готовить больше, чтобы угостить Игаля: принялась печь букажи и даже Хаим стал чаще тереться у ног, чувствуя свежую еду.
Через месяц Игал впервые остался у неё ночевать они допоздна пили чай с медом, и когда он посмотрел на часы было уже полночь. Она предложила: “Игал, תישאר, היש לי ספה נפתחת, אסדר לך שמיכה”. Он поколебался, но остался.
Потом так и пошло сначала раз в неделю, потом чаще. В один день он принёс тапочки и зубную щётку, потом небольшой чемодан.
Мирьям вдруг почувствовала, будто дом наполнился жизнью: утром она слышала, как он возится на кухне, а телевизор включали лишь для новостей или старого фильма, потому что друзья умели говорить друг с другом без посредников. Хаим поначалу шипел и прятался под кроватью, но затем стал спать у ног Игаля.
יגאל, בא לך שנכין חריימה מחר? как-то спросила Мирьям, יש לי קרפיון מהמכולת.
רעיון נהדר, улыбнулся Игал. אני אשיג דג, ואת תעשי את הרוטב שלך.
Мирьям не верила своему счастью разве полагается такое на закате жизни? Только мысль о детях омрачала идиллию. Она не решалась рассказать о своих отношениях: помнила, как дети боготворили Ноаха-аву, и как иногда Элиав или Ципора через Zoom напоминали: “אבא היה עושה כך, אבא תמיד ידע לעזור…”
Игал чувствовал её сомнения, но не торопил:
מירי, הילדים שלך זו הבחירה שלך, אני לא אלחץ, תגידי כשהזמן נכון.
Приближался день рождения Мирьям она получила сообщение: “אמא, החלטנו לבוא לחגוג איתך, כולנו, עם הנכדים. סופ”ש שלם, רק תגידי מה להביא”. Мирьям сначала обрадовалась, а потом испугалась: ходила по комнате кругами, не знала, как быть.
יגאל, הילדים יגיעו לשלושה ימים, призналась она за ужином.
אז נכיר להם אותי, спокойно сказал Игал, продолжая ужин. לא קרה כלום.
קשה לי, призналась она. אולי תלך אליך לכמה ימים? שאדבר איתם, ואז תבוא אחר כך, לאט לאט, בלי הלם ראשוני…
Игал долго молчал и наконец сказал:
מירי, אני כאן איתך חצי שנה. אם את עדיין מתביישת, אולי לא מגיע לי להיות פה.
אל תגיד כך, тихо запротестовала она. תן לי רק לדבר איתם קודם.
בסדר, ответил устало. רק שתדעי: את יקרה לי, לא מגיע לי להיות מוסתר.
На следующий день Игал ушёл. Мирьям осталась одна, и дом её мгновенно опустел, хоть в батареях било тепло. Хаим ходил по комнатам, искал Игаля, жалобно мяукал.
Дети прибыли в шабат: Элиав, жена Тамар и двое сыновей, а Ципора с мужем Йоавом и пятилетней Далией. Дом наполнился смехом, криками, запахами еды, хлопаньем дверей. Мирьям бегала между кухней и гостиной, косилась на шкаф, где лежали тапки Игаля.
Когда дети уложили внуков и утихли, Мирьям собрала их на кухне:
ילדים, אני רוצה לדבר אתכם ברצינות…
מה קרה, אמא? Элиав насторожился.
אני גרה כבר חצי שנה עם מישהו. עם איגאל דויד מהבניין. הוא בן זוג שלי.
Повисла тишина.
מה זאת אומרת בן זוג? спросила Ципора сухо. את בת שישים ושש, אמא!
אז מה? слабо ответила Мирьям, אני חיה עדיין. מותר לי לאהוב, לא?
פשוט לא להאמין, вспыхнул Элиав. את מכניסה גבר זר לדירה של אבא, הדירה שאנחנו גדלנו בה? את ככה בוגדת בזיכרון שלו? אבא תמיד היה דוגמא בשבילנו!
אתה לא מבין, попыталась возразить она, אני לא שוכחת את אבא, אבל מגיע לי גם לחיות.
או שאנחנו, או הוא, твёрдо сказал Элиав. ואם תמשיכי את זה, אל תצפי שנבוא יותר. לא אנחנו ולא הנכדים.
נכון, поддержала Ципора. תבחרי, אמא.
Мирьям сидела, опустив голову. Слёзы капали на праздничную скатёрть. Она не находила слов, чтобы защититься, а дети переглянулись и ушли.
Ночью она не спала. Вспоминала, как Игал приносил ей ромашковый букет с рынка Махане Иеуда, как он шутил с Хаимом и, рядом с этим, жёсткие, чужие лица её сыновей и дочери.
Наутро они объявили ей: уезжают, не будут отмечать праздник в такой атмосфере. Мирьям вышла из квартиры последний, сгорбленная, и долго стояла в прихожей одна.
Весь день она просидела в кресле, кот грел её ноги. Ближе к вечеру она позвонила Игалю:
אל תבוא יותר, голос тихий, הילדים לא מוכנים. זה נגמר.
מירי, הם מנצלים אותך, сказал он тяжело. תחשבי טוב. מגיע לך טוב.
אני יודעת, всхлипнула она. אבל אין לי ברירה…
Закончив разговор, она отключила телефон и долго плакала.
Прошло два месяца. Всё вернулось: телевизор на полную, короткие разговоры с ведущими. Дети стали звонить чуть ли не реже прежнего, Ципора только отправляла фотографии, а внуков Мирьям видела на экране, издали, не более.
Однажды вечером, возвращаясь от маарета, она встретила соседку тётю Шошану, болтливую, но не злую женщину.
מירי, מה עם איגאל? לא רואים אותו בכלל, спросила она. מה, נפרדתם?
נפרדנו, тихо сказала Мирьям.
הוא חולה, שמעת? ראיתי אותו הולך לאט מאוד. לבד לגמרי.
У Мирьям всё внутри оборвалось. Она пришла домой, долго смотрела на телефон и, наконец, решилась позвонить.
Игал אתה בסדר? спросила тихо.
מירי? מה קרה, הילדים הרשו? откашлялся он, голос слабый.
אל תדבר עליהם. חזרתך חסרה לי. אני באה עכשיו.
Она наскоро оделась, купила по пути немного еды и пришла к нему. Игал постарел, осунулся, но его глаза всё так же светились, когда он увидел Мирьям. Они обнялись.
אני מצטערת, сказала она. טעיתי. אני פה ועכשיו לא אברח. לא אכפת לי מה יגידו. אתה האושר שלי.
מירי, תני לי לאהוב אותך, сказал он дрожащим голосом.
כמובן, улыбнулась она.
Наутро Мирьям позвонила сыну:
Элиав, כך או כך. Я буду с Игалем. זהו. אתם מוזמנים תמיד לבוא, אבל ההחלטה שלי לא תשתנה. אל תשפוט אותי.
Он помолчал. Затем бросил: “השתגעת, אמא”.
Но спустя неделю пришло сообщение от Ципоры: “אמא, אם זה עושה לך טוב, אנחנו כבר לא נתערב. רק בבקשה, אל תדברי איתנו עליו”.
Мирьям улыбнулась. Полного смирения не было но теперь она жила с чувством, что поступила правильно. Вечером они с Игалем и Хаимом сидели на кухне, и за окном шумел дождь, а дома было тепло.
יגאל, נכין חריימה מחר? спросила она с улыбкой.
בטח, ответил он и взял её за руку. קניתי קרפיון!
